ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Юлиус Эвола (Архив)


Юлиус Эвола


Юлиус Эвола


С О Д Е Р Ж А Н И Е

Империя и держава как элементы нового европейского порядка
Американская «цивилизация»
Политические устремления Юлиуса Эволы
Англия сегодня
Основы ордена: Благородный дух
Арийское учение о борьбе и победе

Империя и держава как элементы нового европейского порядка

Всякий, кто пожелал бы подвести существенные предварительные итоги, проявляющие революционную событийность текущей войны, и которые, кажется, сложились благодаря имманентной природе вещей и событий, а не заранее принятому решению людей, был бы вынужден признать следующее:

1. Представление о политическом суверенитете, свойственное периоду, который непосредственно предшествовал нынешнему, оказалось в кризисе, и требует основательного пересмотра. Раздел поверхности земли на элементарные, полностью независимые и строго регламентируемые государственными границами участки противостоит идее ее раздела на пространства, охваченные этническими группами и особыми политическими образованиями на основе подлинных, органичных связей.

2. В этой же связи прежний (а именно: формалистский и позитивистский) взгляд западного толка на международное право теряет свою силу. На место абстрактных принципов, которые при абсолютном безучастии к различным возможностям, влиянию и достоинству народов претендуют на равную действенность в любом государстве, приходит идея многоуровневого «наднационального» права. При этом «наднациональный» следует понимать не в размытом и универсалистском, но в органичном смысле, а именно: в тесной связи с определенными воззрениями, которые лягут в основу каждой новой, охватывающей несколько наций территории.

3. Что касается таких наднациональных образований, то сегодня стали популярны обозначения «великое пространство» или «жизненное пространство», которые нам представляются не вполне точными, ибо тем самым подчеркивается преимущественно материальная сторона вопроса. Мы придерживаемся того мнения, что цель теперешней войны не только «смена караула» в системе европейского империализма и экономических гегемоний. Высший и поистине революционный смысл этой войны вряд ли будет воспринят теми, кто не видит в ней порыва к преодолению империализма как чисто материалистической идеологии господства с целью обоснования права на «жизненные пространства», на которое претендуют некоторые народы – наши народы – в отличие от наций, настроенных на плутократию и коллективизм, – это требование соответствует подлинно державному мышлению, которое в соответствии с его традиционным восприятием всегда опиралось на духовный факт и высшее право господина.

4. Политическая ситуация, реально сложившаяся в Европе, позволяет нам констатировать завершение в этом процессе лишь этапа постепенного формирования «имперских образований» вокруг народов оси. Основная проблема нового порядка, необходимость наведения которого диктует нам наша победа, в переходе от «имперских образований» к «имперским целостностям» или имперским организмам.

5. Здесь необходимо учитывать три момента: момент экономического взаимодополнения народов, которое смогло бы решить вопрос жизненных пространств в их первоначальном материальном смысле, этнический и расовый момент, и момент культурного единства.

6. Что в принципе последний элемент является решающим, следует уже из того факта, что не может идти речь о подлинном организме, в котором отсутствует живое единство. Такого рода единство не может вытекать из хозяйственно-управленской или формально-правовой системы; также оно было бы проблематичным на уровне лишь национального в природном смысле, потому что на этом уровне приходится всегда считаться с властью частично обусловленных аффектов отдельных народов. Лишь на уровне духовного и в подлинном единстве культур следует искать тот реагент, который на новых имперских пространствах смог бы подтолкнуть имперские образования к формированию подлинных имперских целостностей, которые сами по себе явились бы достаточной гарантией для сохранения нового порядка. Когда в связи с задачами нового порядка речь заходит о культуре, то начинать надо с основательной ревизии самого понятия культуры, которое стало господствующим в новое время – в особенности начиная с эпохи Просвещения и Французской революции. Существует культура, которая, с одной стороны, опирается на гуманистическое искусство и опошленную науку, с другой же, неотделима от рационализма и механицизма, и которая придает техническим и социальным достижениям призрачность неоспоримого превосходства. Такая культура безлика, она по сути интернациональна, безымянна и неорганична, т.е. она не в силах каким бы ни было образом создать предпосылки для иерархического и благоустроенного порядка народов.

В противоположность такому определению культуры можно было бы акцентировать героические, аристократические и даже «сакральные» ценности: в строительстве новых держав народов следовало бы опираться прежде всего на них. Сегодняшняя ситуация в этом смысле неблагоприятна, именно из-за нарастания и общего распространения иной культуры – интернационалистической, гуманистической и механистической – упомянутые ценности оказываются ослаблены и рассеяны. Заново собрать их в новых центрах кристаллизации, которые, в свою очередь, послужили бы душой и связующим материалом новых наднациональных формирований – вот задача, вся сложность которой должна быть нам очевидна. Не осмелюсь в сегодняшней Европе указать на идею, которая была бы уже достаточно полной, живой и господствующей, чтобы стать фундаментом того высокого здания, о необходимости восстановления которого мы говорим. В гораздо большей степени необходимо действие по взаимному дополнению, а также пробуждению и всемерному укреплению сторон. Мы уже приближаемся к мысли о новой европейской культуре – новой «европейской идеологии»: все же ее элементы, если умолчать о политической и социальной стороне, еще не полностью определены.

Так как революционное действие в Европе уже начато усилиями стран оси, будет вполне естественным, если возможности и духовный потенциал обеих держав оси лягут в основу первичного и существенного ядра европейской культуры. Во-первых, предусловием каждого дальнейшего шага и каждого нового присоединения народов должно стать детальное определение формы, в рамках которой – исходя из новой европейской идеологии – римская (а для нас «фашистский, итальянский» и «римский» – это синонимы) и германская составляющие дополнят друг друга. В этом смысле история полна аналогий: вырисовывается тенденция, сходная с той, которая породила последний настоящий – средиземноморской – тип имперской культуры, формообразующим для которого стал в существенной степени именно германский и римский элемент.

Какую функцию и в каком смысле эти элементы могли бы выполнять в будущей культуре «имперских» пространств? Характер их прежнего воздействия в средневековом мире прекрасно известен. Германский или нордически-германский элемент сказывался в основном в ленной культуре и в соответствующей этике; римский элемент, хотя он выступал тогда не в безупречной связке с христианским вероисповеданием, предлагал вневременные и трансцендентные точки опоры не только для национального типа политического порядка народов. После того, как мы вскрыли этот пункт, рассмотрим специфические политические идеи, свойственные сегодня Германии и Италии, с тем, чтобы прояснить те их аспекты, которые могут быть приняты в качестве предпосылок нового культурного типа. Эта сторона вопроса может быть лишь затронута. В национал-социализме лозунг «один народ, одно государство, один вождь» всегда играл особую роль. События последнего времени равно как и те задачи, которые поставит перед нами будущее, выходят за его рамки. Упомянутый немецкий лозунг был обусловлен особой международной ситуацией: объединение одного народа в единое государство под водительством одного вождя могло быть важным идеологическим инструментом до тех пор, пока часть немцев проживала за пределами этого государства, границы которого были продиктованы версальскими соглашениями. Что касается задач европейского будущего, то речь идет об ином, может быть даже полностью противоположном: речь идет о необходимости понять, как узаконить авторитет и влияние державы на различные народы, включенные в единое имперское пространство. Этот вопрос подводит нас к пересмотру еще одной формулы, в которой некоторые авторы хотели бы видеть водораздел между фашизмом и национал-социализмом. Мы подразумеваем идею народного сообщества и легитимизации народом государства и института вождя. Фашизм, напротив, склонен рассматривать народ и нацию как нечто абстрактное до тех пор, пока можно отказаться от формообразующей и вышестоящей функции государства и вождизма. Конечно, государство при этом не представляет наглядно никакой юридической функции, оно не низведено до бездушного механизма власти, в гораздо большей степени оно осознается как авторитарный орган элиты (или ордена), в котором народ – больше, чем где бы то ни было – выявляется истинно, живо, созидательно и самоуверенно. И хотя государство и народ в фашизме связаны органично и почти неразделимо, все же мы стремимся предоставить институту вождя определенную независимость и собственное посвящение. Мысль об ордене (или: государственная мысль об ордене) – это та область, в которой идеологии фашизма и национал-социализма снова встречаются. Правомочность, которой обладает национал-социалистическая формула внутри мононационального государства, остается неоспоримой. Но когда под вопросом оказываются понятия политического руководства и авторитета, в этот момент, который должен быть опорной точкой не только национального, но и наднационального имперского пространства, по нашему мнению, должно осуществляться действие, направленное на определенное усиление прежней национал-социалистической формулы, которая была обусловлена уже упомянутой обстановкой в Европе. Авторитет, правомочность которого определена исключительно одним народом, будет воспринят за пределами этого народа как чистое насилие. Это могло бы быть иначе, если бы между народом и той властью, которую он руками государства и элиты оформляет и исполняет сверху, имелась дистанция. Можно представить себе развитие, в итоге которого эта вышестоящая ведущая власть настолько усилена и известна, что ее естественным образом признают и вне пределов народа, в среде которого она первоначально заявила о себе и осуществилась.

Подобное наднациональное значение державной мысли мы находим, кстати, уже в ранней немецкой традиции. Акцентирование одного из ее частных толкований можно приписать случайному стечению обстоятельств, которые наконец преодолены, так что ее надлежащему восстановлению ничего не  препятствует. Не так давно Штедингом было эффективно подчеркнуто особое значение этой мысли в переломные моменты и по отношению к «болезням европейской культуры». Но в рассматриваемой идее державы вновь активизировавшийся римский элемент проявил себя в той же степени, что и германский, и в этой связи нам должна быть понятна та роль, которую и римский элемент может играть в новой европейской мысли. Пусть нам и известны те предрассудки, которые муссируются в определенных кругах по отношению к нему, они все же по большей части опираются на однобокие аналогии. К примеру, подлинное римское право часто путают с правом, которое правильней было бы назвать наполеоновским, и которому нанесли ущерб универсализм и нормативизм, означавшие в органичной структуре раннего «имперского пространства» Рима проявления упадка. Равно ошибочным является и прямое отождествление всего римского и католической церкви. Следует непременно признать, что она содействовала формированию имперской культуры средних веков. Но необходимо понимать, о каком католицизме тогда шла речь. Подлинное римское право не было всеобщим в современном рационалистическом и просветительско-масонском смысле, это была форма хорошо определенного имперского пространства или державы, которые имели в основании хорошо определенный культурный и человеческий идеал. Католицизм средних веков тоже был обращен к христианству, которое отождествляло себя преимущественно с сообществом европейских наций арийского происхождения. Это сообщество представляло собой органичный боевой отряд, в котором этика верности и чести пользовалась большим уважением, чем добродетель аскезы и всеобщего человеческого братания. Роль, которую играла тогда антиеврейская мысль, тоже известна. Если мы будем придерживаться такого  католицизма периода его мужественного проявления, то различим в нем ценности, которые не обязательно противоречат арийско-римскому и арийско-германскому идеалу. Нужно помнить, что для многих народов Европы католицизм означает наследие многих веков, которое просто так, без разрушительных последствий, не выкинешь за борт. В этом отношении подобающее определение правильного и отбор скорее приведут к подлинной и общей цели, чем безоглядное отрицание. Высказывание Муссолини, вызвавшее в свое время возмущение в широких кругах, гласит: «Без Рима христианство, возможно, осталось бы одной из сект, которыми кишит Палестина». В этих словах есть указание и католическим странам – именно в католицизме заново открывать и подчеркивать то арийское и римское, что он содержит вопреки всему, тем самым делая шаг навстречу символам и идеалам, которые иные европейские народы в состоянии творить – без обращения к католицизму и христианству – основываясь на своих арийских традициях. Как бы то ни было, решающим есть ясное понимание того, что и новому порядку потребуется точка опоры, подобная той, которую – вопреки компромиссу с католицизмом – в формировании европейской культуры средних веков представлял римский элемент. Если империализм, это система власти, в которой одна из частей навязывает себя остальным составляющим, которые она эксплуатирует и направляет, тогда держава или вождистская империя и обозначают высшую справедливость unum, quod non est pars (того, что не является частью).

Обратимся к той роли, которую, по нашему мнению, германская составляющая могла бы сыграть вместе с собственно римским элементом в формировании духовного центра новых имперских пространств и соответствующих держав. Мы говорили, что в средние века эта составляющая проявлялась в основном в ленной культуре. Сегодня аналогичным образом ее воздействие может быть удвоено: управленчески в плане частичной децентрализации, дробления и иерархизации политических и территориальных аспектов верховной власти; духовно и этически в определении ясных и персонифицированных зависимостей между подчиненными и подлинно ответственными руководящего звена. Для этого было бы достаточно осознать весьма популярную сегодня формулировку «вождь и свита» в ее глубинном, первоначальном смысле. И вправду, по-другому структуру новых имперских организмов можно вряд ли представить: она основана на своего рода ленной системе с центральным органом верховной власти и рядом органов верховной власти с ограниченными полномочиями. Здесь, кстати, можно обратить внимание на то, что уже принятая схема протекторатов отражает все ту же мысль: феодальное обязательство рождалось из подчинения и верности одной стороны, чему соответствовала защита другой. Отношения королевств Хорватии и Черногории с итальянской монархией – выражение той же идеи. Этот принцип наполняется позитивным, созидающим содержанием лишь при условии нового нормального состояния, в котором спокойное, ясное и достойное ощущение национального приходит на смену ожесточению, злокачественности и нетерпению национализма. В этом состоянии станет вновь очевидным, что подчинение имеется как в отношении народа, так и в отношении слоя или отдельного его представителя, которое не является поводом к унижению или дискредитированию, но причиной гордости, потому что оно делает возможным участие в высшей культуре и миссии, и обязывает вышестоящих по отношению к подчиненным.

Но поскольку речь идет о европейских  народах, не следует понимать выражение «вышестоящий» и «подчиненный» в абсолютном значении слова. В этом отношении существует возможность применить на деле расовый аспект с тем, чтобы по возможности нивелировать субстанцию, имеющуюся в наличие в каждом имперском пространстве, и обеспечить сегментацию, опирающуюся на по-разному выраженные нюансы, а не на фактически имеющиеся качественные различия. Чтобы основательно заняться этой проблемой, необходимо понять ее неотделимость от проблемы внутри-расового отбора. Здесь отметим следующее: всякий, кто сегодня говорит о расе, подразумевая более или менее прямо общий доминирующий в определенной нации тип (а это именно тот случай, когда используются выражения «немецкая» или «итальянская» или «славянская» и проч. раса), не может соотносить свое высказывание с первичными расовыми элементами в чистом виде, но лишь с имеющимися народными, в большей или меньшей степени сохраняющимися составными частями. В этих составляющих частях в разной степени представлены черты многих рас, и было бы сложно обозначить какой-либо народ Европы, в котором до определенной степени не была бы представлена одна из европейских рас, выявленных научной расологией. Вот почему требование учитывать расовый момент при определении имперских пространств должно быть понято правильно. Определяющим в этом отношении не может быть процентная составляющая наличия той или иной расы в том или ином народе, но выявление той расы, которая играет или сыграла в народе ведущую роль, сообщив ему его отличительные черты. Так мы окажемся в мире потенциалов, динамических связей и духовных влияний.

Основное условие органичного формирования имперских пространств заключается в особом акцентировании и ведущей функции тех расовых и духовных элементов, которые в пределах народов, населяющих отдельно взятое великое пространство, родственны элементам, в большой степени представленным в собственно имперской нации. Если оба полюса этой оси и есть полюса обоих крупнейших европейских держаных образований, следовало бы эту субстанцию, которая, так сказать, предназначена по причине расового родства служить в качестве связующего звена, соотносить с арийски-римским и, с другой стороны, с нордически-германским элементом, при том, что оба эти элемента, в свою очередь, следует рассматривать как две ветви первоначально одного общего древа. Значение и специфическое содержание этих терминов мы уже обсудили. Заметим лишь, что мы отклоняем в свое время весьма популярные выражения типа «латинские народы» и «латинское братство» равно как и подобные им – сам Муссолини в этой связи говорил о «братстве незаконнорожденных», интересно и то, что в Италии существует официальное распоряжение, в соответствии с которым в текстах для юношества следует вместо слова «латинский» использовать слово «римский». И вправду, в слове «латинский» есть что-то подозрительное, если оно что-то и значит, то это значение – внешний лоск, за которым скрыта смешанная расовая субстанция, ослабленная и подорванная духовным и политическим распадом. Поистине культурно-созидательная мощь наших истоков не «латинская», она попросту римская и арийско-римская: точно так же, как для народов нордического культурного круга она попросту нордическая или нордически-германская. Это по меньшей мере, пока на повестке дня аспекты культуры, которые нас лишь и интересуют, и которые мы рассматриваем как солидный фундамент европейского восстановления и нового порядка.

Теперь следовало бы рассмотреть скрытые свойства различных европейских народов в плане их возможного примыкания к одному из упомянутых выше полюсов. Подобный анализ, учитывая сегодняшнее положение вещей – все еще динамичное и бурное, – был бы преждевременным. Многие процессы еще идут полным ходом. Можно говорить об испытании огнем как призваний, так и различных государственных образований, которое еще не завершено. Кажется, будто воля судьбы в том, чтобы европейское обновление осуществлялось не изнутри, но благодаря изломам и трагическим переменам, причина которых – власть вещей и оружия; и лишь время покажет, действительно пришли ли на смену поверхностным силам глубинные, и что они из себя представляют. Эти великие события будут иметь позитивный итог, если тем или иным образом эти силы сохранят толику той созидательной мощи, которая вызвала к жизни средневековое сообщество арийских наций. Это относится ко всем современным народам Старого света, не исключая и те из них, которые римско-германское средневековье на собственном опыте не узнали, у которых доминирующей является славянская составляющая, и которые находились и находятся под знаком греко-православной веры. И вправду, этой вере свойственна – согласно некоторым взглядам – убежденность в том, что преодоление раскола между духовным и политическим осуществимо меньшей кровью, чем в прочих конфессиях Старого света. Восприятие экуменической идеи этой веры дает основание для органичного идеала национальной жизни как единства рода и религии, живых и мертвых, закона божьего – идеал, который во многом созвучен с тем, к чему стремится духовный авангард наших революций, и который имеет много общего с традицией третьего члена стран оси – Японией. Помимо Румынии, которая на нашей стороне, в будущие имперские пространства оси могли бы таким образом органично влиться также и славянские, и греко-православные народы. Условием этого было бы их возвращение к собственным глубинным корням и традициям, отказ славян от маски большевистского безумия или фарисейской, внешне якобы демократичной, но по сути чисто имперской идеологии, пользуясь которой, наш противник ввел в заблуждения столько наций… В новой иерархической германской и римской идеологии Европы и эти народы смогли бы найти истинную задачу для приложения своих лучших сил равно как и фундамент для упорядоченного и гармоничного развития – под знаком и под защитой высшей культуры, которая их умеет уважать и защищать.

Перевод с немецкого: Петр Кузьмичев


скачать архив


Американская «цивилизация»

Американская пресса признала недавно скончавшегося Джона Деви (John Dewey) самой авторитетной фигурой американской цивилизации. Это вполне так. Его теории всецело представляют видение человека и жизни, которые являются предпосылкой американизма и свойственной ему «демократии». Сущность таких теорий в следующем: каждый может стать кем угодно в пределах доступных ему технологических средств. Равно и личность не есть то, что сохраняет свою истинную природу, и нет реального различия между людьми, а только различие в квалификации. Согласно этой теории каждый может быть тем, кем он хочет, если он знает, как обучить себя. Это, очевидно, случай, когда мы имеем дело с человеком, который обязан всем лишь самому себе; в обществе, которое потеряло весь смысл традиции, понятие личного величия будет распространяться на все аспекты человеческого бытия в сторону эгалитаристской доктрины чистой демократии. Если основа таких идей принята, то всему природному разнообразию будет отказано. Можно предположить, что все люди обладают равным потенциалом и термины «высокий» и «низкий» теряют свое значение; все образы жизни становятся общедоступными. Всем органическим концепциям жизни американцы противопоставляют механистическую концепцию. В разношерстном обществе, все имеет характер сфабрикованного существования. В американском обществе внешность – это маски, а не лица. В то же время атрибуты американского стиля жизни враждебны личности.

Американская «открытость мышления» (Open-Mindness), которая иногда воспринимается в их пользу, на самом деле является обратной стороной их внутренней бесформенности. То же самое происходит с их «индивидуализмом». Индивидуализм и личность не одно и то же: первое относится к бесформенному миру количества, второе к миру качества и иерархии. Американцы – живое опровержение декартовской аксиомы: «Я мыслю, следовательно я существую». Американцы не мыслят, однако они существуют. Американское «сознание», ребяческое и примитивное, испытывает недостаток характерной формы и поэтому открыто любому виду стандартизации. В высших цивилизациях, как, например в индо-арийской, бытие без характерной формы или касты (в изначальном смысле этого слова) не было свойственно даже рабам или шудрам, а существует только у индивидуалистов. В этом отношении Америка – общество индивидуалистов. В высших цивилизациях роль индивидуалистов была подчинена тем, кто имеет определенную форму и внутренние законы. Современные индивидуалисты сами стремятся господствовать и пытаются распространить свое господство на весь мир.

Бытует популярное мнение о Соединенных Штатах, что это «юная нация», которую ждет «великое будущее». Очевидные американские недостатки, в таком случае, расцениваются как «ошибки детей» или «сложности роста». Не трудно увидеть, что миф о «прогрессе» играет большую роль в этом суждении. Согласно идее, что все новое – хорошее, Америка играет привилегированную роль между цивилизованными нациями. После Второй Мировой Войны Соединенные Штаты выступили в роли «цивилизованного мира» par excellence. Вмешиваться в судьбы других людей было не только правом, но и обязанностью «самой развитой» нации.

История, однако, развивается циклично, а не линейно. Далеко от истины то, что самые молодые цивилизации неизбежно должны быть «высшими». В действительности они могут оказаться дряхлыми и упадническими. Существует определенное соответствие между самыми прогрессивными фазами исторического цикла и самыми примитивными. Америка есть последняя стадия современной Европы. Генон назвал Соединенные Штаты «далеким Западом» в том смысле, что Соединенные Штаты воспроизводят «reductio ad absurdum» негативных и самых гнилых аспектов Западной цивилизации. Все, что в Европе существует в ослабленной форме, увеличилось и сконцентрировалось в Соединенных Штатах, где оно обнаружилось как симптомы разложения и культурного человеческого упадка. Американская ментальность может только быть интерпретирована как пример упадка, который показывает себя в умственной атрофии по отношению ко всем высшим интересам и в непонимании высшего предназначения. Американский разум имеет ограниченные горизонты, он воспринимает все просто и непосредственно, с неизбежным следствием, что все сделано банально, односложно и уравнено до самого низа, и это есть развращение всей духовной жизни. Сама жизнь в американских терминах совершенно механистична. Смысл «Я» в Америке относится всецело к физическому уровню существования. Для типичного американца свойственно не иметь ни духовных проблем, ни сложностей: он «естественный» весельчак и конформист.

Примитивное американское сознание можно только поверхностно сравнить с детским. Американское сознание есть особенность разлагающегося общества, что я уже упоминал.


Американская мораль

Если говорить об американских женщинах, то чрезмерное превознесение секса, вытекающее из фильмов, периодических журналов и фотографий кинозвезд, в значительной степени вымышлено. Современные медицинские исследования в Соединенных Штатах, показали, что у 75% молодых американок отсутствует сильное сексуальное чувство и вместо удовлетворения своего либидо они бесплодно ищут нарциссическое удовольствие в эксгибиционизме, тщеславии, культе спорта и здоровья. У американских девушек нет предубеждений в отношении секса; они легко доступны для мужчины, который видит весь сексуальный процесс как нечто изолированное, и, как следствие, делают его неинтересным и лишенным фантазии, каким он на таком уровне и должен быть. Таким образом, после того, как ее сводили в кино или на танцы – это что-то вроде американских правил хорошего тона – девушка должна позволить многое, если не все, но это еще ничего не означает. Фригидность и материализм – характерные черты американских женщин. Мужчина, построивший отношения с американской девушкой, приобретает материальные обязательства по отношению к ней. Она же обеспечивает себе материальную выгоду. В случае развода американский закон, в подавляющем большинстве случаев, благосклонен к женщине. Американские женщины с легкостью разводятся, как только видят возможность заключить более выгодную сделку. Это достаточно распространенный случай в Америке, когда женщина выходит замуж за одного мужчину, но уже «помолвлена» с будущим мужем, с тем, за которого она планирует выйти замуж после прибыльного развода.


«Наши» американские медиа

Американизация в Европе широко распространена и очевидна. В Италии этот феномен, стремительно развившийся в послевоенные годы, воспринимается большинством людей если не с энтузиазмом, то, по крайней мере, как нечто естественное. Не так давно я писал о том, что из двух больших опасностей, противостоящих Европе – Американизма и Коммунизма – первая наиболее коварная. Коммунизм не представляет собой угрозы, если только он не выльется в грубой и катастрофической форме непосредственного захвата власти коммунистами. С другой стороны, американизация, прокладывая себе дорогу и постоянно просачиваясь, осуществляет изменения умонастроений и традиций, что само по себе кажется безобидным, но результатом этого становятся коренные изменения и деградация, против которых невозможно бороться иначе как против самих себя.

С определенным уважением к такому внутреннему противостоянию нужно заметить, что итальянцы кажутся слабыми. Забывая о собственном культурном наследии, они охотно обращаются к США, как к чему-то сродни основному мировому ориентиру. Любой, кто хочет быть современным, обязан применять к себе американские стандарты. Жалко наблюдать за тем, как европейская страна так унижает свое достоинство. Благоговение перед Америкой не имеет ничего общего с культурным интересом к образу жизни других людей. Напротив раболепство перед США ведет лишь к тому, что человек начинает считать, что нет другого стиля жизни и ценностей, находящихся на таком же уровне как американские. Наше радио американизировано. Не имея каких либо критериев о высшем и низшем, оно просто следует модным сиюминутным тенденциям и выдает на рынок все, что считается «приемлемым» – то есть приемлемым для подавляющего большинства деградировавшего американизированного общества. Остальных из нас просто тащатся за собой. Даже стиль презентации на радио стал американизированным. «Кто после прослушивания американской программы в состоянии подавить дрожь от мысли, что единственный способ избежать коммунизма – поддаться американизации?» Это не слова аутсайдера, а американского социолога Джеймса Бурнхема (James Burnham), профессора Принстонского университета. Такое суждение от американца должно заставить итальянских радиоведущих сгореть от стыда. Следствием демократического «делай что хочешь» является заражение большей части населения, неспособной идентифицировать себя, которая неведомая какой-либо силой или идеалом, очень легко теряет чувство собственной идентичности.


Индустриальный порядок Америки

В своем классическом труде о капитализме Вернер Зомбарт (Werner Sombart) подвел итог поздней стадии капиталистического развития, высказав его в выражении: fiat producto, pereat homo. В своем крайнем проявлении капитализм представляет собой систему, в которой человек оценивается исключительно с точки зрения промышленной торговли и изобретения способов производства. Социалистические доктрины появились как результат недостатка «человеческого фактора» в этой системе.

С повышением интереса к так называемым рабочим отношениям, в США началась новая фаза. Внешне это, казалось, означает улучшение, в реальности же это оказалось пагубным явлением. Предприниматели и работодатели осознали важность человеческого фактора в производственной экономике, и что является ошибкой игнорирование индивида, вовлеченного в производство: его мотивов, чувств, повседневной будничной жизни. Таким образом, появилась целая школа, изучающая человеческие отношения на производстве, основывающаяся на теории поведения. Научные работы, такие как «Человеческие взаимоотношения на производстве» Б.Гарднера (B.Gardner) и Г.Мура (G.Moore) предоставили точный анализ поведения сотрудников и их мотиваций с четкой целью – определить наилучшие способы устранения всех факторов, которые могут препятствовать расширению производства. Некоторые исследования, конечно, вытекают из менеджмента, разрабатываемого специалистами различных колледжей. Социологические исследования идут еще дальше и анализируют социальное окружение служащих. Этот род исследований имеет практическую цель: поддержание психологического удовлетворения служащих, которое также важно как и физическое. В случаях с рабочими, выполняющих монотонную работу, не требующую большой сосредоточенности, исследования будут акцентировать внимание на «опасности» того, что в это время мысли человека могут блуждать где-то далеко, а это в результате негативно скажется на его отношении к труду.

Не забыли и о личной жизни служащих – отсюда увеличение числа так называемых штатных совещаний. Приглашались специалисты для того, чтобы рассеять тревогу, психологические беспокойства и не адаптируемые «комплексы», вплоть до того, что давались советы в отношении самых личных вещей. Откровенно и много используется техника психоанализа, которая должна была заставить субъекта «говорить открыто», а получаемые путем такого «катарсиса» результаты, документировались. Но все это не имеет ничего общего с улучшением духовного состояния человеческого бытия, или с какими либо другими реальными общечеловеческими проблемами, как вероятно понял бы их европеец в этот «век экономики». С обратной стороны «железного занавеса» с человеком обращаются, как с вьючным животным, и его повиновение поддерживается террором и голодом. В Соединенных Штатах человек также видится только как трудовой фактор и расходный материал; каждый аспект его внутренней жизни пренебрегаем, и каждый фактор его существования приводится к тому же финалу. В «Стране Свободы» человеку всеми средствами внушают, что он достиг такой степени счастья, о которой до сей поры и не мечтал. Он забывает, кто он есть, откуда он пришел и наслаждается настоящим.


Американская «Демократия» в промышленности

В США существует значительное и растущее противоречие между характерными чертами преобладающей политической идеологии и эффективными экономическими структурами нации. Большую роль в исследованиях этого предмета играет «морфология бизнеса». Исследования подтверждают впечатления, что американский бизнес на самом деле далек от типа организации, который бы соответствовал демократическим идеалам американской пропаганды. Американские торговые предприятия имеют «пирамидную» структуру. Они составляют верхушку многоступенчатой иерархии. Большие промышленные компании управляются по такому же принципу, что и правительственные министерства и имеют сходную структуру. В них есть координирующие и контролирующие органы, выделяющие руководителей из массы служащих. Вместо того чтобы стать более гибкой в социальном смысле «правящая элита» (Бурнхем) становится более автократичной, чем когда-либо – в этом есть что-то общее с американской внешней политикой.

А вот конец еще одной американской иллюзии. Америка: «страна случая», где каждый имеет шанс, нужно лишь вовремя ухватиться за него; страна, где каждый может восстать из грязи в князи. Вначале для этого был «зеленый свет» для всех. Потом появилась идея о безграничном потенциале промышленности и коммерции. Но как Гарднер, Мур и многие другие показали, он далеко не безграничен, и возможности со временем иссякают. Даже при условии наличия непрерывно растущей специализации труда в производственном процессе и постоянном улучшении квалификации, то, что казалось очевидным для американцев – что их дети «пойдут дальше» чем они – теперь для многих людей не является таковым. Таким образом, так называемая политическая демократия Соединенных Штатов, движущая сила и мощь страны, то есть ее промышленность и экономика, становится, очевидно, недемократичной. Проблема тогда в следующем: должна ли реальность подстроиться идеологии или наоборот? До недавнего времени наблюдалось огромное недовольство курсом Америки; требование вернуть «настоящую Америку» со свободным от оков производством и личностью, не скованной центральным правительственным контролем. Тем не менее, здесь есть также те, кто предпочли бы ограничить демократию, дабы адаптировать политическую теорию в соответствии с коммерческой реальностью. Если бы маска американской «демократии» была снята, то стало бы предельно ясно до какой степени «демократия» в Америке (и повсеместно) является лишь инструментом в руках олигархии, которая, пользуясь методом «косвенного воздействия», гарантирует возможность злоупотребления и обмана в огромном масштабе тех многих, кто принимает иерархическую систему, считая ее вполне законной. Эта дилемма «демократии» в Соединенных Штатах однажды может принять интересную форму развития.


скачать архив


Х.Т. Хансен. Политические устремления Юлиуса Эволы

Х.Т. Хансен | Политические устремления Юлиуса Эволы

Первая политическая биография знаменитого итальянского мыслителя на русском языке. Автор, известный австрийский исследователь творчества Ю. Эволы, планомерно обращается ко всем периодам жизни философа на фоне обширной панорамы исторических, политических, культурных событий первой половины XX века. Он подробно останавливается на "беспокойной" теме отношений мыслителя с фашизмом и национал-социализмом, в рамках которой большинство досужих интерпретаторов не только со стороны либералов, но и из традиционалистского лагеря упускают наиважнейшую компоненту - Трансцендентное.


Содержание:

Предисловие переводчика
Вступление
Решающие влияния на взгляды Эволы
Художественные опыты
Философский период
На подступах к политике
Отношение Эволы к фашизму в 1935-1945 годы
Эвола и фашизм. Выводы
Эвола и национал-социализм
Эвола и расизм
Отношение Эволы к евреям
Эвола и неофашизм
Некоторые заключительные замечания

TERRA FOLIATA


ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА


Человек по природе своей есть существо
политическое, а тот, кто в силу своей природы,
а не вследствие случайных обстоятельств,
живет вне государства, – либо недоразвитое
в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек.
Аристотель. «Политика»

Эта книга является концентрированным и фундаментальным исследованием политического аспекта Пути «обособленного человека», последнего кшатрия темного века, барона Юлиуса Эволы, героико-вертикальную траекторию коего невозможно понять, не принимая в расчет господствовавший в первой половине XX века дух времени и те тревожные, глубинные, парадоксальные и страшные феномены, которые стали основанием реальной и тайной политики, закономерно приведшей мировую историю к окончательной победе парадигмы современности и вытеснению Традиции на периферию социума, за рамки «политкорректного» дискурса. Предвзятое отношение к Эволе (пришедшем в конце концов к концепции аполитеи, отходу от активной политики) со стороны как академических научных кругов, так и «гуманистически» ориентированных эзотерических организаций связано не столько со скандальной репутацией мага, язычника, алхимика, тантриста, буддиста и т.д., сколько с непосредственным его участием в разработке расовой доктрины фашистской Италии и тесными контактами с верхами Третьего рейха, причем значительные концептуальные расхождения между воззрениями философа и тенденциями правящих партий обычно упускаются из виду. В своей работе, которая изначально была написана как предисловие к немецкому изданию книги Эволы «Люди и руины», австрийский ученый, переводчик и издатель Х.Т. Хансен, один из ведущих знатоков жизни и творчества итальянского мыслителя, привлекает обширные цитаты из книг самогó философа, из произведений повлиявших на него авторов, из высказываний оппонентов и власть предержащих тех лет и пытается, основываясь на фактах, реабилитировать барона и «дифференцировать» его аристократическое мировоззрение, доказывая сущностную несовместимость трансцендентальной «духовной расовой доктрины» и Политического в его высшем значении не только с примитивным биологизмом расовых теорий двух самых одиозных тоталитарных режимов Европы, но и с современной плебейской политикой как таковой.

Вадим Проскуряков


ВСТУПЛЕНИЕ

Многие отвергают идеи барона Юлиуса Эволы, чьи произведения получили широкую известность, отвергают в целом, совершенно их не изучив – из-за отношений мыслителя с фашизмом и национал-социализмом. Подобное неприятие затронуло даже его эзотерические сочинения, не имеющие никакого отношения к вопросам политики. Однако если проанализировать именно политическую деятельность Эволы, то можно выявить новые, зачастую неожиданные факты, которые будут способствовать лучшему пониманию всего творчества этого философа культуры.

Самый оптимальный способ помочь читателю составить независимое мнение о политическом пути Эволы  – позволить как можно больше говорить самому философу и с осторожностью отнестись к прочим субъективным оценкам и интерпретациям. Поступая таким образом, мы уделили особое внимание текстам разных лет и различных творческих периодов.

Основная цель нашего исследования – показать, как Эвола пришел к своим высказываниям, зачастую кажущимся «скандальными»: какие из них можно приписать преобладавшему тогда духу времени, а какие – вывести из его «личного уравнения» (одно из любимых выражений философа, которое он применял для описания чьей-либо натуры), и установить, есть ли у него параллели с другими мыслителями. Данная работа создана в стремлении предоставить читателю произведений Эволы дополнительный инструментарий для толкования, с тем чтобы он мог сформировать собственное мнение об этом авторе.

С самого начала мы хотим подчеркнуть один момент: согласно Эволе, центром всех вещей является не человек, а Трансцендентное. Независимо от того, какой проблемы касается мыслитель, он всегда ищет прямую связь с Абсолютом, то есть с той областью, которая находится за пределами обычного человека. Ведь сегодня человек занят одним, а завтра – совершенно другим, тогда как в соответствии с точкой зрения Традиции, принципы, формирующие фундамент нашего мира, всегда остаются неизменными. Эволу интересует не то, что связано со временем, но то, что над временем, «вечное». (Этот абсолютный акцент на духовной сфере можно найти в произведениях других интеллектуалов того времени, например, у Мартина Хайдеггера.) Поэтому не стоит ожидать от него отстаивания распространенных ныне на Западе «гуманистических» ценностей – его мировоззрение в корне противоположно тем взглядам, к которым все привыкли. Поэтому мы не будем обсуждать вопрос, способны ли идеи Эволы служить решению бесчисленных сегодняшних проблем. Нас интересует исключительно изучение хода его мыслей.

Мы продемонстрируем, что даже Эвола, который почти не интересовался «низшими регионами» повседневной политики, подчинялся развитию собственных политических взглядов, связанных с различными периодами его жизни – огромна та пропасть, что разделяет написанную в юности книгу «Языческий империализм»[1] и аполитею, тотально далекую от политики позицию зрелого мыслителя – при том, что своим основным принципам он никогда не изменял.

После знакомства с представленными здесь фактами каждый читатель должен будет определить сам ту дистанцию, которой он желает придерживаться относительно Эволы. Мы же добавим некоторые замечания о структуре исследования. Значительное место отдано мыслителям, повлиявшим на Эволу в юности, поскольку интеллектуальные основания более поздних, далеко идущих доктрин барона (двадцать пять книг, около трех сотен больших очерков и свыше тысячи статей в газетах и журналах) сформировались уже к двадцати пяти годам. Цитируя его «учителей», мы принимали во внимание только те работы, которые он знал и которые прочитал в юности. Идентичность тона этих цитат и сущностных высказываний Эволы (особенно в книге «Люди и руины») будет очевидна всем читателям философа. Этим мы не бросаем и тени сомнения на его уникальность, наоборот, стремимся документально проиллюстрировать царивший недавно интеллектуальный климат, будто бы принадлежащий всецело иной реальности, ставящей резкие вопросы о том, что сегодня мы считаем самоочевидным «гуманизмом», другому миру, идеи которого едва ли пригодны для обнародования в настоящее время. Далее следует освещение основной темы: Эвола и фашизм, Эвола и национал-социализм, а затем – его воззрения относительно расизма и евреев. Завершат наше исследование замечания о влиянии Эволы на итальянский неофашизм и краткое обсуждение «нравственного» вопроса.


НА ПОДСТУПАХ К ПОЛИТИКЕ[2]

Заслуга изначального выбора антидемократического и волюнтаристского направления принадлежит самому Эволе, но именно Артуро Регини (1878-1946) оказал то решающее влияние, которое, в конце концов, укрепило эту позицию, снабдив ее духовным основанием. Регини был математиком, лингвистом, масоном тридцать третьего градуса (Шотландский устав) и, прежде всего, сторонником эзотерической «италийской традиции». Эта последняя была попыткой в современную эпоху воскресить пифагорейство и носила подчеркнуто антихристианский характер. Регини познакомил Эволу с произведениями Рене Генона и, соответственно, с главенствующей в них идеей «Традиции». Генон понимал ее не как совокупность определенных правил поведения и обычаев прошлого, но как метафизическую реальность, превосходящую время: тотальность принципов и высших, а потому вечных, неизменных ценностей, всецело укорененных в Бытии, т.е. трансцендентности, и воплощающихся в историческом мире в более или менее материализованной форме. Эта традиция образует органичное целое, иерархически структурированное и стремящееся преодолеть связанный с природой элемент, формируя высшее метафизическое основание.[3]

Регини, а вслед за ним и Эвола, полагал, что классическая римская и греческая религии, а также имперская концепция государства вплотную приближались к этому идеалу. Упадок Традиции, сделавшийся перманентным главным образом с приходом христианства, содействовал крушению Римской империи и в итоге привел мир к его нынешнему состоянию разобщенности. Последним грандиозным жестом Традиции была средневековая империя Гогенштауфенов с ее идеалами аскетизма, рыцарства и строгого феодального разделения общества.[4]

Регини и другие традиционалисты надеялись, что древняя Imperium Romanum может быть восстановлена уже при их жизни. В 1924 году в своем журнале «Атанор» Регини пишет, что предвидел появление в Италии строя в античном духе и желал этого. Первостепенной задачей такого режима должна была стать реставрация духовных ценностей, под которыми Регини подразумевал антихристианские и антидемократические принципы. Именно в такой манере первый выпуск (январь/февраль 1924) «Атанора»[5] выразил свое одобрение фашизму. Традиционалисты верили, как верили представители Консервативной Революции в случае национал-социализма, что фашизм следовало всего лишь «исправить», дабы вывести его на правильный путь. Они неоднократно пытались инициировать такое «исправление». Именно поэтому Регини, а позднее и Эвола, оказались в числе противников усилий, которые предпринимал фашистский режим, чтобы прийти к соглашению с католической церковью. Конечно, эта борьба была безнадежной и завершилась в 1929 году ратификацией Латеранских соглашений между Италией и Ватиканом, то есть поражением традиционалистов.

В рамках борьбы за «языческий империализм», подражавший античному образцу, Регини в философском и эзотерическом журнале «Атанор» подверг резкой критике Муссолини, в то время действующего премьер-министра.  На это, как ни удивительно, последовал доскональный и поразительно осведомленный отклик самого дуче (опубликовавшего статью под псевдонимом). Безусловно, в интересах сохранения власти Муссолини никогда не стал бы придерживаться антихристианской линии, но все же интересно, что он отозвался на подобное маргинальное заявление. Во всей этой истории есть некий подтекст, не нашедший пока обстоятельного объяснения и указывающий на информированность Муссолини относительно определенных эзотерических тенденций.[6]

В третьем томе «Введения в магию»[7] некто по имени «Экатлос»[8] пишет, что с 1913 года каждую ночь проводились таинственные обряды, предназначенные ускорить возвращение древней Римской империи. Впоследствии были обнаружены священные античные реликвии, сохранившие соответствующую духовную силу. На состоявшемся 23 марта 1919 года ритуале учреждения первого fascio di combattimento (боевого подразделения), из которого в 1921 сложилась фашистская партия, присутствовал человек из числа тех, кто проводил те обряды. Он сказал Муссолини: «Ты станешь консулом Италии». 23 мая 1923 года та же самая личность преподнесла Муссолини как главе правительства фасцию. Фасция (от итальянского fascio littorio,[9] отсюда происходит термин «фашизм») была символом главы государства в Древнем Риме. В оформлении фасции, которую получил Муссолини, использовался древний этрусский боевой топор, одна из вышеупомянутых святынь. Кроме того, в 1923 году на Палатине (священном холме Рима согласно античной традиции) состоялось представление части трагедии «Руман. Священная колыбель Рима», чем посетивший его Муссолини остался доволен. В письме, датированном 7 марта 1923 года, он написал: «Руман» должен состояться, несмотря ни на что. Более всего эту инициативу поддерживает правительство». Однако эта трагедия была не обычной театральной постановкой, а подлинным ритуалом и священнодействием, продемонстрировавшим глубокое знание древней римской традиции.

Группа УР (которую, как известно, возглавлял Эвола) также совершала ритуалы, ставившие целью вдохнуть в фашизм дух античного Рима. Тем не менее, согласно христианскому интегралисту Сильвано Паннунцио,[10] Муссолини удивился бы, узнав о том, что Регини и Эвола проводили, предположительно, в этрусской усыпальнице такие обряды. В то же время он добавляет, что Эвола вообще не влиял на фашизм, а если и влиял, то, несомненно, намного меньше, нежели это предполагалось ранее. По крайней мере, католическая церковь считала опасными эти церемонии и параллельную издательскую деятельность, поскольку реагировала на них максимально резко. Например, в журнале «Студиум»[11] папа Павел VI обличал магов, связанных с Юлиусом Эволой, и их «фанатичные эвокации». В любом случае эзотерическая попытка напитать фашизм древней сакральностью потерпела неудачу. Результаты более поздних интеллектуальных усилий Эволы-писателя, стремившегося к тому же, тоже были отрицательными.

Этот эпизод определенно демонстрирует одно: по крайней мере, на начальных стадиях развития фашизма большинству разнообразных политических и даже эзотерико-политических движений удавалось открыто выражать свои мысли. И это несмотря на то, что Муссолини прикрыл с благословения церкви все масонские ложи, хотя, по утверждению Джанни Ваннони («Масонство, фашизм и католическая церковь»),[12] масонский элемент был представлен не только среди основателей партии, но и в подавляющей массе ее членов. Муссолини все время колебался между модернизмом (примером чего было признание футуризма «официальным» направлением фашистского искусства) и традиционализмом.

Первое собственно политическое эссе Эвола написал по просьбе своего друга графа Джованни Колонна ди Чезаре, убежденного демократа, выпускавшего собственное политическое издание «Демократическое государство», которое из-за приверженности соответствующей идеологии оказалось в оппозиции фашистскому режиму. Ди Чезаре предложил Эволе сотрудничество в журнале. Тот сразу же уведомил его, что может выступить лишь с изобличением демократии; такой ответ вызвал немалое удивление, ведь в то время, помимо вышеупомянутых занятий, Эвола все еще вращался в известных своими демократическими убеждениями теософских и антропософских кругах (между прочим, мать графа являлась итальянским издателем произведений Рудольфа Штайнера). На это ди Чезаре ответил, что свободное выражение мыслей как раз и было бы признаком демократии, а потому Эвола волен писать все, что захочет. Он согласился, и так появился очерк «Государство, власть и свобода»,[13] в котором Эвола практически полностью переносит свои солипсические философские идеи в сферу государства: лейтмотив этой работы – «Государство как могущество» – стал своеобразным парафразом заголовка его книги «Человек как могущество». Правовая система и легитимность государства могут основываться только на его могуществе, при условии, что это последнее понимается в том духовном смысле, о котором мы говорили выше. В таком контексте Эвола описывал фашизм как «простую карикатуру» и «гротескную пародию, в сравнении с типом правителя и государства, воплощающим принцип свободы» (в 1925 году фашисты уже были правящей партией). Далее он уточнял, что фашистское движение «лишено какой бы то ни было культурной или духовной основы». Лишь после того, как успех принесла «чисто материальная сила», фашизм озаботился созданием таковой, «подобно нуворишу, пытающемуся купить образование и дворянский титул».

Эти слова вряд ли можно назвать дружелюбными. «Патриотическим мифам» делали выговор как упрощенческому «сентиментальному комплексу», который обнаруживает «внутреннюю идеалистическую слабость» и который мог бы быть «ранним признаком опасного компромисса». «Так называемая фашистская революция» есть лишь «насмешка над революцией», поскольку она «формально признала существующий конституционный, парламентский и правовой порядок». Затем Эвола, заходя еще дальше, заявляет, что в таком положении вещей нет ничего удивительного, поскольку «едва ли следует верить», будто у этих «псевдо-революционеров есть власть для осуществления реального coup detat».[14]

Эвола написал все это вопреки тем надеждам, которые он, разумеется, лелеял относительно фашизма. Он просто хотел «исправить» его и направить в аристократическое русло, чем и будет заниматься – мы сможем в этом убедиться – в течение всей фашистской эры. Эвола всегда (за исключением, быть может, последних лет своей жизни) был сторонником крайних позиций и презирал компромиссы, ибо они проистекают из утилитарных соображений. В этом заключалась и одна из причин, по которым он отвергал демократию. Непреклонный поиск совершенной внутренней логической последовательности является и высшим достоинством Эволы, и его величайшей ошибкой.

В первом политическом эссе Эвола постоянно возвращается к своей концепции могущества. Он критикует тех лидеров фашистской партии, которые непрестанно подчеркивали, что у них есть власть, а потому они якобы обладают способностью господствовать. Согласно Эволе, «ощущать потребность при каждой возможности обращаться к собственной власти уже есть свидетельство страха, внутренней слабости и неуверенности, что и вынуждает их в отчаянии прибегать к беспощадному насилию, ибо у них нет внутренней точки подлинной стабильности и могущества».

В той же статье Эвола решительно осуждает применение силы к политическим оппонентам. (Красноречива судьба парламентария Маттеотти, убитого фашистами за стремление аннулировать выборы 1924 года, на результаты которых повлияла террористическая деятельность.)

Такое вступление Эволы в сферу политической полемики не назовешь робким. В том же «Демократическом государстве» вышло его эссе «Критические замечания о демократической доктрине».[15] В предисловии к нему ди Чезаре счел необходимым представить Эволу как «убежденного противника демократии, но определенно не фашиста». Сам Эвола отмечает в этой статье: «О боже! Безусловно, быть недемократичным и быть фашистом – две совершенно разные вещи».

Основываясь на идеях Платона и даосизма, он высказывает соображение о том, что повелевать должны только те, кто обладает подлинной духовностью. Тогда все политические и экономические проблемы будут решены. Эвола и в самом деле полагал, что в Италии можно найти сообщество подобных людей. Позднее именно на формирование такого объединения была нацелена его деятельность в рамках группы УР. В той же статье Эвола отрицает, что политическое поприще как таковое имеет какую-либо ценность само по себе. Вот почему он не интересуется обычной политикой. Только мир идей обладает реальной ценностью и поэтому должен упорядочивать стоящую ниже его политическую сферу. Далее Эвола, неоднократно говоривший об этом и ранее, представляет «коммунизм, анархизм и демократию» как различные оттенки одного и того же цвета – взгляд, которого с тех самых пор он упорно придерживался.

Но Эвола не остановился на написании политических очерков для «Демократического государства». Уже в 1926 году он стал публиковаться во влиятельном журнале «Критика фашизма», который основал и возглавил Джузеппе Боттаи, позднее – министр образования и губернатор Рима. Эвола знал Боттаи со времен Первой мировой войны и службы в одном артиллерийском полку. Они договорились немного «поднять бурю», что у Эволы незамедлительно и получилось, так как «Критику фашизма» читали и высокопоставленные функционеры фашистской партии.

Смысл его статей в «Критике» был всегда одинаков: борьба против католической церкви, против буржуазности в фашизме, против чиновничества с его лакействующим заискиванием, а также досада на то, что настоящую культурную революцию, основанную на духовности, фашизм так и не свершил. Практические проблемы управления государством не заботили Эволу, как и трудности с воплощением его теорий на практике. Так, в статье «Размышления о государстве как могуществе» он пишет: «Мы выстраивали настоящее представление о государстве всецело априори, независимо от какой-либо исторической реальности. Но априори не означает абстрактно. Идея должна основываться на суждении о реальности, а не наоборот. Задача наших размышлений состоит в том, чтобы установить, какие ценности должны быть актуальными в нынешнем небезопасном человеческом мире, а не в том, чтобы просто описать, какие ценности существуют. И если идея не соответствует повседневной реальности, не следует, тем не менее, называть ее абстрактной. Скорее, абстрактны и пассивны воля и сила человеческих существ, не живущих согласно идее».[16]

Заранее можно было предположить, что подобные речи не смогут найти поддержку у правящего режима, особенно у партийных функционеров, обеспокоенных своими карьерами и семьями. В итоге даже его друг Боттаи отказался помогать Эволе, когда нападки на философа (а значит, и на него самого как издателя, предоставляющего ему слово) стали особенно интенсивными. Непосредственной причиной такого отношения стал выход в «Критике фашизма» в 1927 году эссе «Фашизм как воля к империи и христианство», которое привело к настолько яростным реакциям, что Боттаи больше не смел защищать Эволу и даже не позволил ему ответить на критику. При этом самыми резкими нападками отличилась католическая церковь.

Эти атаки достигли кульминации после публикации весьма спорной первой политической книги Эволы «Языческий империализм». Со страниц журналов и газет на Эволу полился поток оскорблений: даже в «Римском обозревателе» была напечатана статья против него, что сразу же сделало молодого философа знаменитым.

В данной книге, которую позже сам Эвола называл излишне поспешной и поэтому запрещал ее переиздавать, он нападал не только на католическую церковь, но и на протестантизм, одинаково яростно критиковал Советский Союз и Америку, но больше всего обрушивался на недостатки уже всемогущего к тому времени фашистского режима.

Проиллюстрируем сказанное примером: «С одной стороны, так называемые иерархии фашизма почти всегда состоят из обычных партийных вождей, зачастую выходцев из низших слоев, не имеющих титула, не связанных с подлинной духовной традицией и обладающих, в большинстве случаев, лишь способностью к внушению, свойственной народным трибунам или кондотьерам (в том светском смысле этого слова, которое было характерно для эпохи Возрождения), нежели какими-то подлинно аристократическими чертами. Фашизм, поглощенный борьбой и заботами конкретной политики, по-видимому, не интересуется созданием иерархии в ее высшем значении, иерархии, основанной на чисто духовных ценностях и знании, презирающем всю скверну «культуры» и современного интеллектуализма, чтобы ее центр мог вновь занять то положение, которое в равной степени находится вне светских и религиозных ограничений. Фашистское обращение к римским символам далеко от языческой римской идеи Империи, не только воинствующей, но и священнодействующей; данная идея разоблачила бы компромиссную и исключительно оппортунистическую подоплеку союза интегрального фашизма с какими бы то ни было формами иудео-христианской религии».[17]

Замечание о том, что фашистский режим «лучше, чем вообще ничего», вряд ли могло помочь избежать критики.

Другая цитата проливает свет на то, что двигало Эволой и во что он верил: «Как живое тело остается живым только тогда, когда есть управляющая им душа, так и всякая социальная организация, не укорененная в духовной реальности, поверхностная и преходящая, неспособна оставаться здоровой и сохранять свою идентичность в борьбе различных сил; в этом случае она является не организмом, а набором свойств, собранных вместе, неким агрегатом. Причина упадка политической идеи на современном Западе состоит в том, что духовные ценности, некогда пронизывавшие социальный порядок, исчезли, а попытки поместить на их место нечто лучшее оказались бесплодны. Проблему понизили до уровня экономических, промышленных, военных, административных или других, еще более сентиментальных, факторов, не понимая, что все это есть не что иное, как материя, необходимая, если хотите, но никогда не достаточная сама по себе, материя, не способная создать здоровый и разумный социальный порядок – подобно тому, как не может простое взаимодействие механических сил породить живое существо».[18] Следовательно, одна вещь, по сути, была превыше всех прочих: «Принципом и основанием нового государства должна быть идея органичности».[19]

 Чего же еще добивался Эвола? Возрождения древнего величия Рима. Он пишет: «Рим был одновременно материальным и духовным могуществом: «он возник, дабы высшей властью управлять народами земли, утверждая дисциплину, дабы установить мир, быть снисходительным к побежденным и сокрушать непокорных» (Вергилий, «Энеида», VI, 852-854), и в то же время был чем-то сакральным… ибо не существовало такого проявления жизни, общественной или частной, как в войне, так и в мире, не сопровождаемого ритуалом или символом – Рим был культурной формацией непостижимого происхождения, имевшей своих полубогов и божественных царей…»[20] Воскрешение Рима должно было совпасть с формированием подлинной священной монархии. Приведем цитату: «Конечно, этот идеал подразумевает не только утверждение понятия аристократии и ее прав, но и утверждение монархии… Она должна быть восстановлена и усилена, должна стать динамичной как органичная, центральная, абсолютная функция, воплощающая мощь власти и свет духа в отдельном существе; в этом случае монархия действительно является деянием всей расы и в то же время тем, что ведет за пределы всего связанного с кровью и почвой. Только тогда есть основания говорить об Империи. Только тогда она превращается в великолепную, священную, метафизическую реальность, вершину по-воински упорядоченной политической иерархии. Только тогда монархия вновь занимает то место и исполняет ту функцию, коими когда-то обладала, прежде чем их узурпировала жреческая каста».[21]

Эвола полагал, что сим боевым кличем у него получится задать фашизму иное направление и, возможно, предотвратить конкордат с церковью в самый последний момент. Но фашизм не откликнулся на этот призыв. Практические вопросы повседневного управления и карьеризм были слишком далеки от подобных идей. Тем не менее, известно, что Антонио Грамши, один из основателей Итальянской коммунистической партии, считавшийся ее ведущим теоретиком (которого уважали как левые, так и правые), определенно обратил внимание на данную работу Эволы.

Несмотря на то, что книга не нашла никакого положительного отклика в Италии, ее заметили в Германии, и в 1933 году издательство «Арманен-Ферлаг» выпустило расширенную версию оной. Благодаря этому Эвола смог совершить свои первые лекционные турне по Германии и установить контакты с приверженцами Консервативной Революции. Довольно интересен комментарий бригадефюрера СС Карла Марии Вайстхора (настоящая фамилия Вилигут), о котором мы поговорим позже. В докладе рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, датированном 7 августа 1938 года (R.A. III 2309/6/392), после сообщения о книге Эволы «Языческий империализм» он пишет: «Удивительно, что человек в сегодняшней решительно националистической Италии смеет публично доверять такие мысли бумаге».

В 1929 году появился известный очерк Эволы «Американизм и большевизм».[22] Вслед за идеями, изложенными в «Языческом империализме», эта статья возвещает об опасности разделения мира между Америкой и Советским Союзом, что стало бы проигрышем Европы. Обе силы стараются поработить человека, хотя применяют различные методы и стремятся к различным целям. Духовный элемент не учитывается ни в том, ни в другом случае.

Этот же год стал периодом завершения магических работ группы УР, которая с 1928-го называлась КРУР. Как говорит Эвола в последнем журнале «Крур», подлинных внутренних или эзотерических опытов больше не было, а значит, добавить к уже опубликованному нечего, поэтому он ощутил, что теперь должен перейти к активности в экзотерической сфере. Поскольку немногие издания желали печатать его статьи, Эвола вместе с несколькими друзьями основал свой собственный журнал, который получил название «Башня»,[23] хотя, как он писал в послесловии к журналу «Крур»,[24] времена наступили чрезвычайно трудные. Но Эволе по сердцу были слова индийского мудреца Шанкары: «Дерзай менять свою личность, подобно облакам, перемещающимся по небу туда и сюда. И так же, как все темные тучи вместе не могут закрыть изумрудное спокойствие неба, так и страдания и страсти мира не могут нарушить невозмутимое состояние просветленной души». Журнал был назван «Башней», но он был «не убежищем, а местом сопротивления, борьбы высшего реализма во имя немногих, одиноких, свободных и непреклонных».

Этот проект позволил Эволе проверить степень собственного влияния на культурные и политические потоки своего времени. Среди авторов издания числились поэт Джироламо Коми, ставший позднее знаменитым психоаналитик Эмилио Сервадио, известный альпинист Доменико Рудатис, римский мистик Гвидо де Джорджио и Рене Генон. Кроме того, в журнале появлялись статьи Жюльена Бенды, Кришнамурти и даже Пауля Тиллиха, а также выдержки из работ Ницше и Бахофена (печатались ли все статьи с согласия авторов, ныне определить невозможно).

В передовице к первому выпуску «Башни» Эвола пишет: «Неустанно и бескомпромиссно мы выступаем против снижения духовного уровня, что вошло у современного человека в привычку… Мы сопротивляемся потере всякого высшего смысла в жизни, материализации, социализации и стандартизации, которым все подчинено… Мы желаем быть угрозой, вызовом и обвинением… всему тому, что слабо, стремится к компромиссам и порабощено общественным мнением и мелочным приспособленчеством к текущему моменту… [Этим журналом мы выражаем] непоколебимый протест против тирании всего экономического и социального, каковая нагло пропитывает все вокруг, и против низведения всякого возвышенного мировоззрения до уровня самого ничтожного гуманизмасякого высшего вокруг социального, каковая го смысла в жизниржки из работ Ницше и Баховена. .кты с приверженцами "нималась, пре».[25]

Для первого выпуска журнала Эвола написал статью, которая стала своего рода «визитной карточкой» издания. В ней говорится: «Наш журнал был создан не для того, чтобы «нашептать» или «внушить» что бы то ни было фашизму или Муссолини, потому что ни фашизм, ни Муссолини не знали бы, что делать с такими намеками. Наш журнал был создан для отстаивания принципов, которые для нас абсолютно неизменны, независимо от того, при каком режиме мы живем: коммунистическом, анархистском или республиканском». Эвола ссылается на собственные мысли об иерархии, укорененности в трансцендентном и имперской идее, кои мы уже упоминали. Затем он продолжает: «До тех пор, пока фашизм следует этим принципам и защищает их, до тех пор мы можем считать самих себя фашистами. Вот и все».

И далее: «Мы находимся в открытой оппозиции определенной мифологии, желающей превратить духовность и культуру в сферу, зависящую от политики. Мы же утверждаем, что именно политика должна зависеть от духовности и культуры».[26] В связи с этим становятся очевидны цели, которые преследовал Эвола относительно фашизма, проясняются его убеждения и направление усилий.

Уже спустя месяц после начала издания (журнал выходил раз в две недели) тираж был конфискован из-за того, что Эвола энергично выступал против плана Муссолини по увеличению численности населения (статья «Отечеству нужны люди»).

К пятому номеру (1 апреля 1930 года) Эвола счел необходимым написать преамбулу под следующим заголовком: «Вещи, поставленные на место, и кое-какие простые слова». Среди прочего там можно прочесть такие строки: «Мы не являемся ни «фашистами», ни «антифашистами». «Антифашизм» есть ничто. Но для нас как интегральных сторонников Империи, проявляющих склонность к аристократизму, непримиримых противников плебейской политики, любой «националистической» идеологии, всяких партийных чинов и всех форм партийного «духа», а также какой-либо более или менее замаскированной формы социализма или демократии, фашизма недостаточно. Мы хотели бы более радикального, более бесстрашного, более абсолютного фашизма, чья чистая сила и несгибаемый дух будут направлены против любого компромисса, каковой сгорит в истинном пламени имперского могущества. Мы никогда не будем считаться «антифашистами», за исключением того, что до некоторой степени «сверхфашизм» можно приравнять к «антифашизму». Мы не видим никаких преград, которые бы мешали нам свободно выражать свое мнение. Напротив, мы считаем преимуществом то, что с самого начала было известно цензорам: этим экспериментом с «Башней», пусть даже в такой скромной форме, мы хотим показать внешнему миру, до какого момента строгая имперская и традиционная мысль имеет шанс на выживание в фашистской Италии, особенно когда она остается свободной от любого политического соглашения и повинуется лишь чистой воле к отстаиванию идеи».

Эвола пошел еще дальше: когда ему напомнили о том, что Муссолини думал совсем иначе (нужно не забывать о тоталитарном характере тогдашнего фашизма), он ответил в своей статье так: «Тем хуже для Муссолини!» На страницах «Лука и булавы» (это название – ироническое выражение того, что дальние противники имели бы дело с луком, а ближайшие – с булавой) Эвола до конца отпустил поводья своей полемики и сатиры. Его оппоненты почти всегда являлись партийными функционерами, сделавшими карьеру посредством продолжительной службы и зачастую бывшими выходцами из рядов уличных бойцов. Образование и культура не были их сильными сторонами, поэтому Эвола всегда выигрывал. Такими выражениями, как «капустные головы», и сентенциями наподобие «этим людям следует научиться читать, прежде чем рассуждать обо мне»[27] он нажил себе немало врагов. Вскоре политический департамент полиции сделал ему предупреждение и рекомендовал быть более сдержанным, поскольку высшие чины фашистской партии уже стали принимать меры против него. Он сносил ежедневные нападки и не мог передвигаться по Риму без приставленного к нему друзьями телохранителя. В силу воинственного характера Эволу не тревожили эти неприятности, но из самых высоких инстанций во все типографии, которые могли бы печатать «Башню», пришли приказы отказаться от каких-либо заказов, сделанных господином бароном. Таким образом, всего через полгода журнал прекратил свое существование.

Любопытно, что такая нефашистская, скорее даже антифашистская периодика, как «Критика» Кроче, имела возможность издаваться в течение всего фашистского периода, тогда как «сверхфашистский» журнал «Башня» стал жертвой цензуры. Из такого положения дел становится очевидным, кто служил режиму и его функционерам больше или, по крайней мере, меньше ему вредил.

Когда в автобиографии Эвола писал об эпохе, предшествовавшей 1930 году, он вспоминал о том, что действовал «с идеалистическим простодушием и мало считался с практичностью и тактикой». Вслед за тем он осознал, что, дабы продолжать свою деятельность, необходимо найти «какую-то опору внутри цитадели».[28] Вскоре он обрел ее с помощью Джованни Прециози, который познакомился с «Башней» ввиду того, что сам был редактором весьма агрессивного издания «Итальянская жизнь». К тому же он знал Артуро Регини. Хотя между Прециози, сыном ревностных католиков, и Муссолини имелись поначалу некоторые трения, своей честностью он смог завоевать доверие дуче. В результате, как пишет Эвола, Прециози наслаждался своего рода неприкосновенностью, которая предоставляла большую степень свободы в деятельности его журнала. Итак, Эвола не только смог высказывать свои взгляды в печатном органе Прециози, но даже получил возможность за счет журнала выехать за границу, например, в Германию и Румынию. Прециози оказал неоценимую услугу Эволе, познакомив его с Роберто Фариначчи. Как и Прециози, Фариначчи какое-то время был в плохих отношениях с дуче, потому что обнародовал информацию о махинациях его брата. Однако, вследствие преданности, правдивости и силы характера Фариначчи, между ним и Муссолини сложились близкие отношения. Благодаря этому он стал практически неуязвим. Фариначчи руководил изданием «Фашистский режим», входившим в то время в число официальных государственных средств массовой информации.

Он предложил Эволе совершенно свободно заниматься пропагандой тех идей, которые тот всегда отстаивал, на специальной странице своего журнала каждые две недели. Создалась абсурдная ситуация: несмотря на то, что «Башня» больше не могла выходить, излагавшиеся в ней идеи стало публиковать правительственное издание. Как отмечал сам Эвола, в лице Фариначчи он нашел «ангела-хранителя», прилагавшего максимум усилий для его защиты. Фариначчи не обращал внимания на то, что барон не только не являлся членом партии, но и не имел намерения им становиться. Так Эвола обрел «опору внутри самой цитадели». Фариначчи был недостаточно образованным человеком, что сам вполне осознавал и считал пороком. С помощью Эволы он хотел привнести в фашизм «культуру».

Было решено создать философский подиум для обращения к духовной элите. Его назвали «Философской диорамой» и снабдили подзаголовком «Проблемы духа в фашистской этике».[29] Этот особый раздел, появлявшийся почти непрерывно в течение десяти лет (до 1943 года), был подлинной антологией правых мыслителей, среди которых преобладали неортодоксальные и беспартийные. Фактически Эвола хотел собрать вместе правых нонконформистов Европы, которые смогли бы исполнить труд по исправлению режимов фашистского типа, доминировавших повсеместно в ту пору, к чему так стремился он сам. (К моменту их краха Эвола посетил множество стран, убеждая правых интеллектуалов сотрудничать с «Философской диорамой».) К примеру, в предисловии к «Диораме» (от 2 февраля 1934 года) мыслитель говорит о потребности в элите, которая будет функционировать как «живая душа в центре иерархической тотальности».

Эволе удалось привлечь к этому проекту самых разносторонних авторов. Подобная свобода стала возможной прежде всего потому, что «Диорама» публиковалась в одном из самых лояльных к партии печатных органов и, значит, была менее подвержена враждебной критике. Среди принимавших участие в ее деятельности следует упомянуть Франца Альтгейма, Отмара Шпанна, Вальтера Генриха, Гонзаго де Рейнольда, известных поэтов Готфрида Бенна, Карла Вольфскеля (выходца из окружения Стефана Георге) и Поля Валери. Свой вклад внесли и такие выдающиеся монархисты, как принц Карл Антон Роан, Эдмунд Додсворт, сэр Чарльз Петри и А.Э. Гюнтер (не путать с Г.Ф.К. Гюнтером), а также издатель «Немецкой народности» (Deutsches Volkstum) Вильгельм Штапель. Бывшие сотрудники «Башни» Гвидо де Джорджио и Рене Генон тоже писали для «Диорамы». Среди авторов статей числился даже грузин Григол Робакидзе. Г. Прециози и Г.А. Фанелли, вероятно, следует считать кем-то вроде официальных сторонников этого издания. В журнале появилась даже статья Генриха Гиммлера, правда, лишь в виде резюме, поскольку у него, или, по меньшей мере, у его окружения, это сотрудничество восторга не вызвало, что подтверждают документы Немецкого федерального архива города Кобленца.

В «Философской диораме» рецензировалась поэзия Пруста, Джойса и Томаса Манна, публиковалась критика фрейдистского и юнгианского психоанализа, отзывы о трудах Ницше, Бахофена и Бергсона. Кроме этих текстов – скорее всего, многие читатели воспринимали их с трудом – в «Диораме» обсуждались темы, связанные с текущими событиями фашистского периода. Среди них можно выделить проблемы корпораций, вопросы уникального фашистского искусства, архитектуры и этики.

В 1931 году увидело свет не связанное с политикой, превосходное исследование алхимии, которому Эвола дал название «Герметическая традиция».[30] Эта книга обнаруживает близкое знакомство ее автора с сотнями алхимических текстов и была удостоена похвалы К.Г. Юнга и Мирчи Элиаде. В конце своей книги «Произведение в черном» член Французской академии Маргерит Юрсенар называет «Герметическую традицию» одним из лучших исследований по алхимии.

Три года спустя Эвола издал свой «неофициальный opus magnum» «Восстание против современного мира».[31] В этой работе он консолидировал свою мысль, основываясь на традиционном мировоззрении. Это не политическая книга в строгом смысле слова; скорее ее можно назвать метаполитической. Подкрепленная массой цитат из древних философских и религиозных сочинений, она представляет собой духовное основание, на котором, согласно Эволе, должна быть выстроена вся политика как таковая. Без всякого преувеличения можно сказать, что ни одно произведение Эволы, включая его политические труды, нельзя понять, не изучив предварительно «Восстание». Единственными исключениями будут работы, написанные до 1925 года, хотя даже в них прослеживаются некоторые отдельные аспекты традиционного мировоззрения.

Книга беспощадно сводит счеты с современностью, особенно с понятием прогресса. Эвола утверждает (в соответствии с учениями античности и религиозными верованиями Индии), что мир пребывает не в состоянии постоянного совершенствования, но, скорее, в процессе нарастающего упадка. Причина такого положения дел – в возрастающей десакрализации жизни и истории. Священное, которое пронизывало и возвышало каждый аспект жизни в традиционном мире, от семьи до государства, было полностью утрачено и заменено чисто экономическими отношениями, повлекшими за собой небывалую механизацию и стандартизацию. Особенно это заметно в сфере управления государством – власть должна безраздельно принадлежать королю-жрецу, действующему в качестве посредника между Небом и Землей. Несмотря на это, традиционный мир для Эволы (в данном отношении он следует за Геноном) – не ностальгическое обращение к прошлому, а историческое выражение надвременной реальности.

В рецензии на «Восстание» знаменитый поэт-экспрессионист Готфрид Бенн назвал книгу «работой… чья экстраординарная значимость… будет очевидна. Это – «эпохальная» книга. Тот, кто прочитает ее, изменится».[32]

Мирча Элиаде, считающийся самым известным компаративистом-религиоведом современности, писал: «Эвола – одна из самых интересных личностей военного поколения. Он действительно человек потрясающих познаний… Мы рекомендуем данную книгу тем, кто хочет найти если не ответы на все вопросы, то, по меньшей мере, поразительно масштабное истолкование мира и истории».[33]



[1] Julius Evola, Imperialismo pagano (нем. издание: Julius Evola, Heidnischer Imperialismus, Leipzig, 1933).

[2] Эта глава основывается главным образом на превосходных, детально проработанных статьях профессора Марко Росси «Политико-культурная интервенция традиционалистских журналов в 20-е годы: «Атанор» (1924) и «Игнис» (1925)» (Marco Rossi, "L'Interventismo politico-culturale delle riviste tradizionalista negli anni venti: 'Atanor' (1924) e 'Ignis' (1925)", Storia Contemporanea, XVIII, no. 3, 1987) и «Журнал «Демократическое государство» и антидемократический антифашизм Юлиуса Эволы» (Marco Rossi, "«Lo Stato Democratico» e l'antifascismo antidemocratico di Julius Evola", Storia Contemporanea, XX, no. 1, 1989). Важным дополнительным источником послужила статья Марио Боцци Сентьери «Идеи Эволы о государстве» (Mario Bozzi Sentieri, "La via evoliana allo stato", Diorama Letterario, no. 72, Florence, June 1984).

[3] Об этом см. книгу «Восстание против современного мира», вся первая часть которой посвящена описанию мира Традиции.

[4] См. «Монархию» Данте.

[5] Эвола тоже писал для этого журнала, хотя и на иные темы.

[6] Профессор Ренато дель Понте частично раскрыл его в своей работе «Римское традиционалистское движение в XX веке» (Renato del Ponte, Il movimento tradizionalista romano nel novecento, Scandiano, 1987). См. также его предисловие к книге Юлиуса Эволы и группы УР «Введение в магию».

[7] Julius Evola, UR Group, Introduzione alla Magia quale scienza dell'Io, Rome, 1971, p. 381.

[8] Позднее Ренато дель Понте выяснил личность загадочного «Экатлоса»; как он пишет в своей работе «Эвола и магическая группа УР» (Renato del Ponte, Evola e il magico "Gruppo di UR", SeaR, Borzano, 1994), им являлся Леоне Каэтани, один из соратников Джулиано Креммерца. – Прим. пер.

[9] Ликторская фасция (ит.). – Прим. пер.

[10] Metapolitica, XIII, 3-4, 1988.

[11] Studium, XXIV, 6, 1928.

[12] Gianni Vannoni, Massoneria, Fascismo e Chiesa Cattolica, Rome, 1979.

[13] Julius Evola, "Stato, Potenza e Liberta", Lo Stato Democratico, 1/7, 1925.

[14] Государственный переворот (фр.). – Прим. пер.

[15] Julius Evola, "Note critiche sulla dottrina democratica", Lo Stato Democratico, no. 15, 1925.

[16] Julius Evola, "Idee su uno stato come potenza", Critica Fascista, 1926.

[17] Julius Evola, Heidnischer Imperialismus, Leipzig, 1933, p. 98.

[18] Ibid, p. 14.

[19] Ibid, p. 26.

[20] Ibid, p. 43.

[21] Ibid, p. 24.

[22] Julius Evola, "Americanismo e Bolscevismo", Nuova Antologia, 1929.

[23] Новое издание: La Torre, Milan, red. Marco Tarchi, 1977.

[24] Новое издание: Krur 1929, Rome, 1981, p. 385.

[25] La Torre, Milan, red. Marco Tarchi, 1977, p. 21.

[26] Ibid, p. 43.

[27] Julius Evola, L'arco e la clava, Milano, Vanni Scheiwiller, 1968, p. 130.

[28] Julius Evola, Il cammino del cinabro, Milan, 1972, p. 102.

[29] Репринт первого тома «Диорамы» со статьями 1934-1935 гг. был издан в Риме в 1974 году (Diorama Filosofico, Rome, 1974). Он был снабжен содержательным предисловием Марко Тарки «Эвола и исторический феномен фашизма» (Marco Tarchi, "Evola e il fenomeno storico del fascismo").

[30] Julius Evola, La tradizione ermetica, Bari, Laterza, 1931.

[31] Julius Evola, Rivolta contro il mondo moderno, Milano, Hoepli, 1934. Автор три раза исправлял данное произведение (в 1935 году под названием Erhebung wider die moderne Welt оно было опубликовано в Германии штутгартским издательством «Верлаг-Анштальт»), в окончательном виде оно увидело свет в Риме в 1969. Вышеуказанное издание стало основой для английского перевода 1995 года, вышедшего под заголовком Revolt Against the Modern World. Поскольку эта книга до сих пор имеется в продаже, то, несмотря на всю ее значимость, мы обсуждаем ее очень кратко.

[32] Die Literatur, vol. XXXVII, 1934/1935, pp. 283-287.

[33] Vremea, March 31, 1935, p. 6 (цит. по: Les Deux Etendards, I/1, Luisant, 1988).


ЭВОЛА И РАСИЗМ

Эвола основательно изучал расовый вопрос и неоднократно обращался к нему в своих газетных и журнальных статьях. Кроме того, он, в той или иной мере, касался данной темы в большинстве своих книг, а четыре работы посвятил исключительно ей. Обилие публикаций объясняется тем, что никакой иной проблеме мыслитель не уделял столько внимания, рассматривая как позитивные, так и негативные аспекты оной.

Выше мы уже говорили о реакции Муссолини на его расовые теории. Дуче предложил философу сделать их государственной «фашистской» доктриной. Если идеи Эволы где и обрели «официальный» характер и вытекающее отсюда влияние на правящий режим, то именно в расовом вопросе. Однако это имело место лишь после 1938 года, когда под давлением Германии Италия проводила собственные расовые законы, и Муссолини искал в сей сфере свой путь, который должен был отличаться от национал-социалистического.

Но признание со стороны властей не было единственным побуждением философа. Эвола искренне интересовался расовой проблематикой и долго её штудировал. Он всегда сожалел о том, что его считали только «расистом», тогда как расовое учение являлось лишь элементом целостного мировоззрения мыслителя. Эвола всегда рассматривал тему расы как одну из многих других областей исследования, важную, но занимавшую иерархически более низкое положение по отношению к имевшим первостепенное значение основополагающим принципам. В позднем же фашизме и национал-социализме эта проблема доминировала над всеми прочими, а подход к ней, по мнению Эволы, был в корне неверным. В книге «Основы фашистского расового учения» он пишет следующее: «Вплоть до настоящего времени внимание уделялось в основном пропагандистскому и полемическому аспекту расового вопроса, в контексте борьбы с еврейством и прочих практических профилактических задач, нацеленных против смешения белых итальянцев с расами иных цветов. Но Италия не была подготовлена к восприятию позитивной, по-настоящему просветительной и, в конце концов, духовной стороны расового учения».[1]

Поскольку Эвола, как нам уже известно, рассматривает всякую проблему, соотнося её с трансцендентным (чьё проявление в человеке он, в противоположность «душе», называет «духом»), то неудивительно, что, обращаясь к теме расы, философ придаёт особое значение духовному фактору.

Следующий отрывок даёт нам начальное представление об идее расы у Эволы: «"Обладать породой"[2] в совершенном и высшем смысле означает свойство, которое возвышается и над интеллектуальными достоинствами, и над так называемыми «естественными» способностями. Выражение «породистый человек» было общеупотребительным в течение долгого времени. В целом эта концепция носила аристократический характер. Из массы обычных и посредственных людей поднимаются люди «породы» как высшие, «благородные» существа. Конечно, данное благородство не обязательно должно было иметь какой-то геральдический смысл: честные и здоровые люди, выходцы из крестьянства, вполне могли производить впечатление «породы» в той же степени, что и уважаемые представители подлинной аристократии».[3]

Эвола вводит здесь не поддающееся количественному определению понятие «качества», связанное со свойствами духа и отсутствующее в антропологическом взгляде на расу. «Качество» подразумевает, что человек может дифференцировать себя и возвыситься над бесформенными толпами. По мнению Эволы, расовая идея, таким образом, наделяется «смыслом, защищающим качество от количества, космос от хаоса… и наделенное формой от бесформенного».[4]

Даже в послевоенной работе «Фашизм с точки зрения правых» Эвола отваживается сказать следующее: «Только раса является элитой и содержит ее в себе, тогда как народ остаётся всего лишь народом и массой».[5]

Безусловно, Эвола не стремился полностью изъять из идеи «расы» биологическую составляющую, факт принадлежности к народу. Но он идёт дальше и приписывает каждой нации наличие не только биологической, но также «духовной» и «душевной» рас. Так, например, когда он говорит об «итальянской расе», то употребляет слово «раса» именно в этом последнем смысле.

Эвола затрагивает данную тему в «Основах фашистского расового учения»: «Расовая идея… отказывается считать «индивида как такового» атомом, субъектом в себе, обретающим ценность для себя самого. Напротив, каждый человек… в пространственном отношении рассматривается как звено социума, а во временном – как существо, в своём прошлом и будущем неразрывно связанное с преемственностью семьи, клана, с кровью и традицией».[6]

Этим он подчёркивает наличие у человека корней в отличие от «индивидуалистической», как он её именует, неукоренённости, при которой все индивиды взаимозаменяемы, у них отсутствует собственное лицо и «личность». Следовательно, Эвола возносит расовую идею над строго натуралистическим понятием народа и нации. Он пишет: «В этом контексте «раса» – то есть, высшая раса – несомненно, гораздо важнее «народа и нации»: она является руководящим и формирующим элементом нации и её доминантной культуры, что находится в полном согласии с фашистским учением, которое на деле отвергает представление о том, что нация и народ существуют вне государства.

Согласно фашисткой доктрине, именно государство даёт нации форму и сознание. С другой стороны, фашизм не считает государство абстрактным и безличным объектом. Скорее, оно есть инструмент политической элиты, самой ценной части «нации». Фашистское расовое учение идет еще дальше: этой элите суждено вновь принять наследие высшей расы и традиции, сохранившееся в национальном характере. Когда в 1923 году Муссолини сказал, что «Рим был самым сердцем нашей расы, так будет завтра и так будет через тысячи лет. Рим – вечный символ нашего высшего существования», он ясно указал на окончательный вывод: сверхраса итальянской нации есть «раса Рима», которую мы называем «арийско-римской» расой».[7]

Итак, чисто биологического элемента для Эволы явно недостаточно. Следующая цитата наглядно это демонстрирует: «Биология является решающим фактором для кота или чистокровной лошади, и поэтому изучение расовых качеств в их случае может ограничиться данным критерием. Тем не менее, дело обстоит не так, когда речь заходит о людях, или, по крайней мере, о тех, кто достоин сего звания. Человек, безусловно, есть существо биологическое, но, кроме того, он связан с силами и законами иного рода, столь же реальными и действенными, как и сфера биологического, влияние которых на последнюю нельзя не заметить. Вот почему фашистскую расовую доктрину не может удовлетворить чисто биологический взгляд на расу».[8]

Далее в той же работе он приходит к занимающей его мысли: «Наша расовая доктрина обусловлена традицией. Следовательно, ее основание являет традиционное представление о человеческом существе, в соответствии с которым природа данного существа трёхчастна, то есть, включает три принципа: дух, душа и тело

Это означает, что фашистское расовое учение возвышается как над позицией тех, кто при оценке человека и всех его духовных способностей считает решающим фактором чисто биологическую расу, так и тех, кто, пользуясь точкой зрения расологии, обеспокоенной лишь антропологическими, генетическими и биологическими проблемами, полагает, будто раса хоть и реальна, но не имеет никакого отношения к ценностям и проблемам сугубо духовной и культурной деятельности человека. В противоположность этому, фашистская расовая доктрина утверждает, что раса существует не только в теле, но также в духе и душе. Раса – глубоко укоренённая сила, которая проявляется в сфере биологии и морфологии (как раса тела), в психической сфере (как раса души) и в сфере духовной (как раса духа)».[9]

Затем следует вывод об иерархическом соотношении: именно дух создаёт своё тело. Эвола пишет: «Фашистское расовое учение понимает отношения между расой и духом на основе упомянутого принципа: внешнее суть функция внутреннего, физическая форма – это символ, инструмент и средство выражения формы духовной».[10]

Подобные идеи родились у Эволы задолго до начала 1940-х годов, когда были опубликованы «Основы фашистского расового учения». Уже в «Языческом империализме» (1928 год) мы можем прочитать: «Итак, в соответствии с нашей точкой зрения, учение графа Гобино содержит в себе лишь отблеск истины и не более. Вопреки его мнению, упадок качеств и факторов, составляющих величие расы, не является результатом её смешения с другими расами, результатом её этнического, биологического и демографического упадка. Наоборот, истина состоит в том, что упадок расы начинается тогда, когда вырождается её дух, когда ослабевает внутреннее напряжение, которому она обязана своей первоначальной формой и своим духовным типом. Именно тогда раса вырождается или изменяется, потому что была оторвана от своего сокровенного корня! Тогда она утрачивает незримое и несокрушимое преобразующее достоинство, благодаря коему иные расы не только не «инфицировали» её, но принимали её культурную форму и сметались ею как более мощным потоком.

Вот почему возвращение к расе не может быть для нас только возвращением к крови, особенно в эти сумрачные времена, когда произошли практически необратимые смешения. Оно должно означать возвращение к духу расы, но не в тотемистическом, а в аристократическом смысле, относящемся к изначальному истоку нашей «формы» и нашей культуры».[11] 

В июле 1931 года в «Новой жизни» Эвола пишет: «Ошибка некоторых крайних «расистов», считающих, что возвращение расы к её этнической чистоте ipso facto[12] равнозначно возрождению её людей, состоит именно в этом: они относятся к человеку так, как если бы он был породистым котом, лошадью или собакой. Для животного сохранение и восстановление расового единообразия (в его ограниченном определении) может быть важнейшим фактором. Но не для человека… Если бы простой факт принадлежности к чистой расе без дальнейших хлопот служил залогом «качества» в высшем смысле сего слова, то это было бы чересчур удобно».

Или в 1934 году в журнале «Итальянское обозрение» (статья «Раса и культура»): «Этот (аристократический) стиль является именно той особенностью, каковую в высшем смысле, т.е. относительно человека как человека, а не животного… можно назвать "расой"».[13]

Уже в 1933 году Эвола начал критиковать расовые взгляды национал-социалистов (статья «Критические замечания относительно национал-социалистического "расизма"» в «Итальянской жизни»): «Расовая доктрина тогда имеет ценность, когда представляет превосходство качества над количеством, обособленного над бесформенным и органического над механическим. Но прежде всего – тогда, когда в качестве отправной точки она выбирает идеал фундаментального и подлинного единства духа и жизни, мышления и расы, культуры и инстинкта».[14]

В ранее упоминавшейся статье против Розенберга («Современный парадокс») Эвола заявляет: «Дух ли придаёт расе (а в особенности нации) форму, или раса наделяет формой дух? И ещё ближе к сути: сверху или снизу приходит решение этого вопроса?»

А в «Основах фашистского расового учения» он утверждает следующее: «В своей высшей форме расовая доктрина имеет значение революционной в культурном и духовном смысле идеи. Она может даже принять значение «мифа» (как определял его Сорель, т.е. идеи-силы), значение центра концентрации творческих энергий и событий эпохи».[15]

Таким образом, очевидно, что эволианское понимание «расы» существенно отличается от общепринятых воззрений. Прежде всего, он вводит трёхчастную структуру и разграничивает расу тела (которая охватывает обычное понятие о расе), расу души (тип характера, образ жизни и эмоциональное отношение к окружающей среде и обществу) и расу духа (разновидность религиозного переживания и отношение к «традиционным» ценностям). Поэтому, как выразился Муссолини при первой встрече с мыслителем, категории Эволы будут соответствовать платоновскому разделению народа на три группы: широкие массы, воины и мудрецы.  

Поскольку труднее всего понять смысл именно «расы духа» – а сам Эвола не всегда даёт ей единообразные определения – мы приводим еще одну цитату (статья «Заблуждение научного расизма» из журнала «Итальянская жизнь»):[16] «Мы хотим пояснить, что дух для нас – это не философские игры, «теософия» или благочестиво-мистическое бегство от мира; дух для нас суть то, что в лучшие времена благородные люди называли породой,[17] то есть, прямота, внутреннее единство, характер, достоинство, мужественность, непосредственная восприимчивость ко всем тем ценностям, что составляют саму суть всего человеческого величия и управляют этой случайной реальностью, ибо значительно её превосходят. С другой стороны, ту расу, каковую сконструировала наука, превратив её в статуэтку из антропологического музея, мы оставляем псевдо-интеллектуальной буржуазии, цепляющейся за идолов позитивизма XIX столетия».[18]

Далее в той же статье содержится одно из самых резких критических высказываний Эволы против так называемого «научного» расизма, которое нанесло сильный вред его репутации в официальных кругах. (Не стоит забывать, что в 1942 году, вследствие идущей войны, расовая кампания считалась крайне важной.) Эвола говорит: «Те, кто сегодня борются за «исключительно научный расизм», желают снискать расположение «людей». Вместо того чтобы содействовать ликвидации изжитого мифа, распространённого в малообразованных слоях общества, они полагают, что могут использовать его в качестве прочной основы, чтобы «произвести впечатление» и придать авторитет незрелым идеям и дилетантскому расизму, который не желает слышать критику в адрес своих неглубоких суждений, но при ближайшем рассмотрении оказывается непоследовательным и противоречивым».

Это свидетельство того, что Эвола отчаянно боролся против поверхностности физического расизма. Он неоднократно крайне негативно отзывался об измерении черепов и других подобных методах. Вполне естественно, что, уделяя особое внимание духовной сфере, Эвола отвергал то, что Троцкий назвал «зоологическим материализмом». Кроме того, происхождение «расового мышления», как он его понимал, Эвола связывал с аристократической традицией, для которой всё, что относилось к материи, не имело никакого значения. Решающим фактором была принадлежность к благородному сословию. Поэтому лишь в редчайших случаях королевские династии происходили из народа, которым они управляли. И то, что эти династии всегда сочетались браком с теми, что живут по ту сторону границ их страны (например, у Габсбургов были даже монгольские предки), свидетельствует о том же.[19] Данный «духовный расизм» очевиден и в высказывании Эволы (вызвавшем крайне негативную реакцию в националистических кругах) о том, что вовсе не местность, в которой родился человек, является его отечеством; «отечество – это общность идей», поскольку «в настоящее время все люди – это расовые смеси, в целом отличающиеся от того расового базиса, на коем было положено начало их единообразию».

Как и в случае понятия «расы», при употреблении термина «арийский» Эвола мало считался с общераспространёнными воззрениями. Конечно, на него сильно воздействовал дух времени, поэтому слово «арийский» для него было автоматически наделено позитивным смыслом.[20] Кроме того, нельзя забывать, что Эвола изучал буддистские писания, в которых постоянно упоминается слово арья, обычно имеющее значение «благородный».[21] В своей книге о буддизме «Доктрина пробуждения»[22] он подробно останавливается на этом термине. Эвола говорит, что арья очень трудно перевести, поскольку в данном слове сокрыты несколько значений. И даже такие выдающиеся ориенталисты, как Рис-Дэвидс и Вудворд, в своих работах оставляли его непереведённым. Арья действительно означает аристократический, благородный, но может нести четыре разных смысла: 

1. В духовном значении арья часто приравнивается к «пробуждённому» в буддистском каноне.

2. В аристократическом значении, для указания на действительную принадлежность к высшей касте.

3. Также, очевидно, в расовом значении, для установления различия между арийскими народами, прибывшими с Севера, и завоёванными ими местными слоями населения (слово варна, санскритское «каста», изначально означало «цвет», поскольку кожа нордических завоевателей была гораздо более светлого оттенка).

4. В значении особого «стиля», который находит своё выражение в кристальной ясности сознания, отсутствии эмоций и склонности к аскетизму. Здесь Эвола без колебаний сравнивает данный «стиль» с понятием «отрешённости» у Майстера Экхарта.

Это проливает иной свет на идеал «арийско-римской» расы, которого придерживался Эвола. В том же сакральном, аристократическом смысле необходимо рассматривать и понятие «римского характера». И даже если сам Эвола не всегда придерживался вышеупомянутых интерпретаций (особенно в своих многочисленных газетных статьях), несомненно, что они резонировали в его воображении. Поэтому следует быть осторожным, читая об «арийско-римском» стиле или подобных идеях в его работах. Если ныне, после крайностей национал-социалистической эры, такие слова, как «арийский» и даже нейтральное «раса», имеют негативный оттенок, то это вовсе не означает, что в те времена дело обстояло точно также. Тем не менее, как подчёркивает Джованни Монастра (статья «Аристократическая антропология и расизм. Путь Юлиуса Эволы в проклятую землю» в журнале «Политика Герметика»),[23] скорее всего Эвола считал, что почти все народы относили себя к «благородным» и презирали иные этнические группы, так было в эпоху раннего буддизма, так происходит и в наши дни.

В 1952 году, когда Эвола предстал перед судом, в своей знаменитой «Самозащите» он заявил: «Следует уяснить, что в современных расовых исследованиях понятия «арийский» и даже «нордический», по сути, не подразумевают ничего «немецкого». Термин «ариец», синоним слова «индоевропеец», по праву применяется к примордиальной, доисторической расе, из которой вышли первые основатели индийской, персидской, греческой и римской цивилизаций, тогда как немцы являются всего лишь позднейшим побочным её ответвлением».

Все эти цитаты позволяют понять, что расовые взгляды Эволы не были почерпнуты у Ваше де Лапужа, Гобино, Чемберлена, Розенберга и других. Его предшественниками были Монтень, Гердер со своим Volkergeist (духом народа), Фихте, Лебон и Л.Ф. Клаусс, вероятно, наиболее сильно повлиявший на эту сферу изысканий Эволы. Скорее всего, именно Клаусс, благодаря своему Rassenseelenkunde (учению о расовой душе), вдохновил Эволу на развитие его доктрины расового духа (Rassengeisteskunde). Клаусс, никогда не вступавший в ряды NSDAP, тоже восстал против исключительно биологических тенденций в германском расизме. Он пробовал проводить различия между народами на основе их разнообразных психологических качеств (в наше время это назвали бы этнической психологией). Но когда стало известно, что важнейшим ассистентом Клаусса была сожительствующая с ним еврейка, в его жизни начались неприятности, и в 1942 году он потерял место преподавателя в Берлинском университете. Эвола был лично знаком с Клауссом и очень уважал его.[24] Предтечей самого Клаусса был, по-видимому, Гюстав Лебон, развивавший положение о том, что формы общества у разных народов были выражениями их «расовой души». Эта «душа расы» действовала даже тогда, когда вследствие смешения с другими расами изменялись физические расовые характеристики («Психология развития народов»).[25]

В целом можно сказать, что Эвола пытался выстроить расовую теорию, которая сочетала бы историю духа с историей расы. Подобный подход, по мнению Отмара Шпанна, берёт начало во втором периоде творчества Шеллинга.

Несмотря на то, что Муссолини был хорошего мнения о расовых воззрениях Эволы, разумеется, они не избежали нападок со стороны конкурентов мыслителя. А своими критическими выступлениями Эвола только увеличивал число врагов. Например, когда после принятия в 1938 году итальянских расовых законов – «Расового манифеста» – философ обвинил многих в том, что они вдруг «обнаружили в себе глубинный расовый позыв, навязанный презренным льстивым духом», это вряд ли прибавило ему друзей.

Тезисы Эволы вызвали очень горячие дискуссии, поскольку, в конечном счёте (вследствие затруднений, связанных с их практическим применением), они сводили на нет представление о тогдашнем «пригодном к употреблению» расизме. Исключительно внешние физические характеристики сами по себе больше не принимались в расчёт. Важной была внутренняя позиция, но кто мог проверить её тестами? Более того, вписывался ли хоть кто-нибудь в эту «высшую» расовую концепцию?

Приведём отрывки из заявлений критиков Эволы, дабы продемонстрировать, насколько яростно противники философа боролись с ним, вероятно, отчасти для того, чтобы лишить его «привилегированного» положения рядом с Муссолини.

Начнём с журнала иезуитского ордена «Католическая цивилизация»,[26] который осудил расизм Эволы как «невразумительную и антинаучную теорию».[27] В наше время интерес такого видного религиозного журнала к подобным вопросам показался бы странным. Однако эта история лишь пример того, что весь интеллектуальный мир того времени интересовался расовой проблемой. Именно церковные публикации позднее послужили одной из причин провала журнального проекта Эволы «Кровь и дух» (Sangue e Spirito).

Джорджио Альмиранте, после войны длительное время бывший лидером MSI (итальянская «неофашистская» партия), в своей статье «С тех пор как потерян прямой путь…» с подзаголовком «Против «заблудшей» овцы антибиологического псевдорасизма» в 1942 году отмечал: «Наш расизм должен быть расизмом крови, которую я ощущаю в самом себе и которую могу сравнить с кровью других. Наш расизм должен быть расизмом плоти и мускулов… иначе в итоге мы сыграем на руку ублюдкам и евреям… Поэтому «абсолютные спиритуалисты» должны убедиться в том, что сейчас не подходящий момент, чтобы, как они выражаются, «углубить» наш расизм». [28]   

Угоберто Альфассио Гримальди (в те времена одна из наиболее показательных личностей в кругах расизма и фашизма, но после войны – депутат от Коммунистической партии) писал в своём обзоре книги Эволы «Основы фашистского расового учения»: «После стольких усилий расизм Юлиуса Эволы наконец завершается особой формой антирасизма… Как фашисты мы должны отвергнуть правомерность «автономного» расового учения, особенно когда концепт расы скрывает метафизические взгляды, возникшие не в нашей культурной среде… Именно поэтому читатель Эволы чувствует некое смущение, ибо под фашизмом у него подразумевается нечто крайне отдалённое, я мог бы даже сказать конечное и смертное, нечто, используемое в качестве instrumentum regni[29] для легитимации иных принципов, имеющих с политикой всего лишь случайную связь. Здесь фашизм – не цель, но лишь средство к её достижению».[30]

А в статье «Заметки на полях полемики о правомочности расового эзотеризма»[31] Гримальди пишет следующее: «Причины, по которым фашизм сражается против современной культуры определённой разновидности, включающей еврейскую компоненту, лишь в малой своей части совпадают с теми причинами, по которым эзотерики типа Эволы борются с культурой, не соответствующей идеалам фашизма, даже в чисто расовой сфере… Нет никаких сомнений в том, что Эвола убеждён в слабости фашизма (как он его представляет) по сравнению с эзотерическим миром, судя по его собственному заявлению в двухнедельнике «Башня»: "Мы не являемся ни «фашистами», ни «антифашистами»".

Даже Гвидо Ландра, весьма влиятельный руководитель департамента расовых исследований в Министерстве национальной культуры, соредактор официального периодического издания «Защита расы» («La Difesa della Razza») и соавтор упоминавшегося «Расового манифеста» (1938), яростно нападал на Эволу. В его статье «Биологический расизм и сциентизм», снабжённой соответствующим подзаголовком «За науку и против меланхоличных поборников туманного спиритуализма», мы читаем: «Расисты первых лет фашизма, виновные лишь в том, что начали расовую кампанию в Италии и остались верными первоначальным и официально принятым взглядам, теперь обвиняются не в чём ином, как якобинстве и большевизме. Се обвинение – о чём даже больно говорить! – содержится в публикации, которой воистину может гордиться славная антиеврейская традиция; и обвинитель – писатель Эвола, который разглагольствует о профессоре Канелле и набрасывается на всех тех, кто остаётся преданным идее биологического расизма… Если спиритуалисты воспринимают выражения «биологическое» и «научное» как нечто отрицательное, мы отвечаем, что именоваться биологическими и научными расистами – это великая честь для нас».[32]

В «Итальянской жизни» Ландра добавляет: «Самым слабым местом в учении Эволы является утверждение о том, что ариец может обладать душой еврея и наоборот. И довод о том, что к еврею можно было бы предвзято относиться, даже обладай он душой арийца, нас не убеждает. На деле, допущение подобного принципа имело бы ужасающие последствия для расизма, что в результате принесло бы пользу только евреям».[33]

Ландра – вероятно, авторитетнейший официальный расовый теоретик – самую резкую критику выражал в собственном печатном органе «Защита расы»: «В известном ежемесячном издании «Диорама» [имеется в виду «Философская диорама»] появились очерки на расовую тему, «Две расы» Джулио Эволы и «Наши враги» Гвидо Каваллучи, в которых подвергается сомнению всякое реалистическое основание расизма, а антисемитизм даже называется всего лишь полемическим суждением… Статья Эволы «Непонимание научного расизма» являет собой образцовый документ и памятник нынешней кампании, развязанной против итальянского расизма…»[34]

Читайте также:

Tom Sunic. Julius Evola on Race

В результате нападок такого рода и реакции на них со стороны высших инстанций, потерпел крах проект, которым Эвола, несомненно, очень дорожил. Он должен был стать редактором двуязычного немецко-итальянского журнала о расе. Этот проект разрабатывался вместе с Муссолини, и, сверх того, дуче заверил Эволу в полной своей поддержке сего начинания. Само название журнала было говорящим: Sangue e Spirito – Blut und Geist («Кровь и дух»). Замысел издания состоял в том, чтобы объединить немецкий и итальянский подходы к расовой проблематике, посредством него обе стороны надеялись представить друг другу собственные взгляды. Однако Муссолини, в конце концов, поддался постоянному давлению церкви и ортодоксальных фашистов, стремившимся склонить его к «биологической» расистской позиции, которая, помимо прочего, соответствовала национал-социалистической идеологии. В итоге он отказался от поддержки журнала. Равно как и министерство иностранных дел Германии, мотивировавшее свой шаг тем, что Эвола не собирался защищать любезный немцам расизм. Кроме того, драматически развивающаяся суматоха военного времени уменьшила значение этого и других похожих планов. Таким образом данный проект оказался обречён на неизбежный провал.

Теперь же мы обращаемся к ещё одному вопросу, который логически вытекает из расового учения Эволы – к антисемитизму.



[1] Julius Evola, Grundrisse der faschistischen Rassenlehre, Berlin, 1942, p. 8.

[2] У Эволы буквально «обладание расой». – Прим. пер.

[3] Ibid, p. 18.

[4] Ibid, p. 15.

[5] Julius Evola, Il fascismo visto dalla Destra con in appendice: "Note sul Terzo Reich", Rome, 1970, p. 106.

[6] Julius Evola, Grundrisse der faschistischen Rassenlehre, Berlin, 1942, p. 15.

[7] Ibid, p. 37.

[8] Ibid, p. 41.

[9] Ibid, p. 43.

[10] Ibid, p. 47.

[11] Julius Evola, Heidnischer Imperialismus, Leipzig, 1933, p. 55.

[12] В силу самого факта (лат.). – Прим. пер.

[13] Julius Evola, "Razza e Cultura", Rassegna Italiana, XVII, 1934, pp. 11-16.

[14] Julius Evola, "Osservazioni critiche sul 'razzismo' nazional-socialista", Vita Italiana, XXI, 248, pp. 544-549.

[15] Julius Evola, Grundrisse der faschistischen Rassenlehre, Berlin, 1942, p. 7.

[16] Рецензия в «Литературной диораме» (Diorama Letterario, no. 138, 1990) на публикацию антологии «Статьи из "Итальянской жизни"», которой мы обязаны значительной порцией вдохновения, даёт хороший обзор статей Эволы, написанных им для этого журнала.

[17] У Эволы – «расой». – Прим. пер.

[18] Julius Evola, "L'equivoco del razzismo scientifico", Vita Italiana, 1942.

[19] Относительно этой темы см. статью философа «О сути аристократического духа и его современной функции» (Julius Evola, "Sull'essenza e la funzione attuale dello spirito aristocratico", Lo Stato, XII, 10).

[20] Сущностные аспекты того, что Эвола подразумевает под «арийским» и «нордическим», нам уже известны из его речи, произнесенной в декабре 1937 года, которую мы цитировали выше.

[21] Невозможно не заметить, что буддистскими и расовыми исследованиями Эвола занимается в один и тот же период времени.

[22] Julius Evola, La dottrina del risveglio, 1942, p. 23 (англ. издание: The Doctrine of Awakening, Rochester, Vt., 1995).

[23] Giovanni Monastra, "Anthropologic aristocratiquet racisme: L’itineraire de Julius Evola en terre maudite", Politica Hermetica, Paris, 1988.

[24] См. очерк Робера де Эрте «Биографический и библиографический портрет Л. Клаусса» (Robert de Herte, "Profil bio-bibliographique de L. E Clauss", Etudes et Recherches, no. 2, 1983, p. 25).

[25] Gustave Le Bon, Lois psychologiques du developpement des peuples, Paris, 1894.

[26] Civilta Cattolica, XCII, vol. III, 1941.

[27] За ссылку на этот источник мы выражаем признательность Марио Бернарди Гуарди и его очерку из журнала «Авалон» (Mario Bernardi Guardi, "Julius Evola: Scandalo e Ter", Avallon, X, 1986), в котором, среди всего прочего, Эвола причислен к «исследователям пещер духа». Другие выдержки, собранные профессором Джованни Конти, приводятся по «Бюллетеню центра изучения наследия Эволы» (Bolletino del Centro Studi Evoliani, no. 18, Genoa, 1977).

[28] Giorgio Almirante, "Che la diritta via era smarrita . . ." , La Difesa delta Razza, V, no. 13, April 5, 1942.

[29] «Инструмента царской власти» (лат.). – Прим. пер.

[30] Ugoberto Alfassio Grimaldi, Civilta Fascista, IX, no. 4, 1942, pp. 252-261.

[31] Ugoberto Alfassio Grimaldi, "Ali margini di una polemica sulla validita di un esoterismo razzista", Civilta Fascista, IX, no. 10, 1942, pp. 647-652.

[32] Guido Landra, "Razzismo biologico e scientismo", La Difesa della Razza, VI, no. 1, 1942, pp. 9-11.

[33] Guido Landra, Vita Italiana, XXXI, no. 359, 1943, p. 151.

[34] Guido Landra, La Difesa della Razza, VI, 1, 1942, p. 20.


скачать архив | заказать книгу


Издательство Белые Альвы

ВНИМАНИЕ!
С 10-го сентября 2008 г. действует 10%-ая скидка на все книги издательства Белые альвы, если при заказе через интернет-магазин Белые альвы или при покупке книг непосредственно в издательстве вы назовете волшебное слово "Велесова Слобода".


Англия сегодня


Дизраэли – это хищный паук.

Федор Достоевский

Чтобы узнать о духовном сражении, которое ныне составляет основу наших материальных и военных чаяний, особенно важно понять тот смысл, который с точки зрения морфологии культуры может быть придан Британской империи [Здесь и далее примечания редактора ВС: термин восходит к Освальду Шпенглеру, главный труд которого «Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории», том 1: Вена 1918, том 2: Мюнхен 1922, получил широкое распространение в правых кругах.]. Так называемая Британская империя – это злая карикатура на то, что должно подразумеваться под словом «империя». Любые нормальные иерархические отношения в этой «империи» выродились.

Впрочем, есть в Англии и монархия, и почти феодальная аристократия, и каста военных, которая – по крайней мере, до вчерашнего дня – демонстрировала достойные внимания черты характера и хладнокровие. Но все это не более чем фасад. Подлинная основа английского господства покоится в торговой касте, в самом широком смысле этого слова, включая современные проявления этого сословия, как это видно из господства небольшой группы плутократов, финансистов и промышленников1. Подлинный господин Англии – это торгаш, бизнесмен. Беспринципный и циничный дух коммерсантов, чисто экономические интересы, воля овладеть максимумом мировых богатств и эксплуатировать их – вот основные черты «имперской» политики Англии, вот те подлинные пружины британской жизни, которые скрыты за уже упомянутым консервативным фасадом.

Хорошо известно, что везде, где экономические интересы преобладают, появляется еврей, который находит способ быстро занять все руководящие посты. Вмешательство иудаизма в английские дела началось уже очень давно. Ворота Англии ему открыли протестанты. Евреи, высланные из страны в 1290 году Эдуардом I2, были приняты обратно в результате усилий сначала Кромвеля [Оливер Кромвель, 1599-1658, республиканец, в ходе конфликта между монархией и парламентом руководил армией парламента и, в качестве временного правителя, помешал установлению абсолютистской королевской власти в Англии], а затем короля Чарльза II, который в 1649 году удовлетворил просьбы евреев о возвращении в страну. С этого момента поток еврейских иммигрантов и хлынул в Англию, особенно так называемых испанских евреев-сефардов [евреи, которые в 1492 и в 1531 годах были изгнаны из Испании]. Иммигранты приносили с собой сокровища, приобретенные более или менее сомнительными способами где угодно, благодаря им они начали занимать доминирующие позиции в стране, включая английскую знать и корону. Менее чем через столетие после возобновления иммиграции евреи настолько вошли во вкус, что стали требовать для себя натурализации, т.е. английского гражданства. Вот поистине показательный пример: закон  о натурализации евреев был принят в 1740 году. Среди его апологетов были в основном представители высшего общества и высокопоставленные функционеры протестантской церкви – что говорит о том, насколько эти круги или попали под влияние евреев в духовном смысле, или были куплены на еврейские деньги. Противление этим зловещим тенденциям шло не от английской знати, но от простых людей. Еврейский закон от 1740 года стал причиной таких беспорядков и волнений среди населения, что в 1753 году он был отменен. После этого евреи обратились к другой тактике. Они начали отказываться от иудаизма, и для вида переходить в христианство. Так препятствие на пути ассимиляции удалось обойти относительно легко, после чего работа евреев в этом направлении ускорилась. Для евреев было важно удерживать важные посты с учетом выражения религиозных мотивов, которые в те времена служили основным источником сопротивления еврейству. Все прочее было чем-то вторичным. По своим инстинктам, менталитету и поведению крещеный еврей все равно оставался евреем. Типичным примером для многих является очень влиятельный еврейский банкир Самсон Гедеон, который – хотя он и был крещен – продолжал поддерживать религиозную еврейскую общину, а после смерти был похоронен на еврейском кладбище. Все тот же Гедеон купил на свои деньги крупное поместье и титул барона для своего сына. Преимущественно такой была тактика всех богатых евреев в Англии начиная с конца XVIII столетия. Они проникали в круги английской аристократии, приобретая землю и титулы. Смешиваясь с аристократией, они использовали систему политического представительства для все большего сближения с правящими кругами, что имело естественным и неизбежным следствием постепенное ожидовление британского стиля жизни и государственной мысли. Британскому правительству Самсон Гедеон помог деньгами, которые он нажил спекуляциями во времена семилетней войны [1756-1763] – так же, как – в большей или меньшей степени – это было сделано Ротшильдом.

Ротшильды

Сцена из немецкого фильма «Ротшильды – Битва при Ватерлоо» (Натаниэль Ротшильд, справа) 1940 года, в котором детально представлена история жизни Мейера Амшеля Ротшильда и его сына Натаниэля (1777-1836) в Лондоне. Мейер Амшель (1744-1812) в 1750 году обосновался в еврейском квартале Франкфурта; занимаясь делами с немецкими и иностранными дворами, он стал одним из самых влиятельных банкиров. В Англии его сыну Натаниэлю удалось войти в круги лондонской аристократии и делового Сити, и – с помощью спекуляций и при поддержке европейских родственников – занять доминирующие позиции. В окончательной редакции фильма над Англией можно видеть огромную звезду Давида. Из устных свидетельств: когда работа над фильмом была завершена, последние потомки Ротшильда бегством оставили Европу. Но борьба с их лакеями, британской плутократией, продолжалась. Идея фильма принадлежит известному писателю Мирко Джелюшечю, члену Боевого союза национал-социалистов за немецкую культуру. Режиссер картины – Эрих Вашнек (UFA). Скорее всего, Эвола был знаком с этим фильмом.


В то же время, стремясь укрепить свое влияния, евреи не гнушались породниться с дворянством. И если в 1772 году Королевской Закон о браке запрещал членам британской королевской семьи заключать браки с евреями, то это достаточно ясно показывает, насколько далеко зашла ассимиляция еврейской крови в Англии уже тогда. Как результат – из-за совпадения интересов британского империализма и капитализма – возникла смычка между иудеями и британскими империалистами. В частности, мало внимания уделяют тому, что Британская империя является креатурой именно иудаизма, даром, преподнесенным Английской короне евреем Бенджамином Дизраэли, премьер-министром королевы Виктории, который был возведен в пэрство под именем графа Биконсфилда.

Бенджамин Дизраэли

Бенджамин Дизраэли (д'Израэли)
1806-1888

Ход этих событий особенно примечателен. Ранее никому бы не пришло в голову смешивать королевское достоинство с понятием богатства, измеренным колониальными владениями. Даже после Средневековья любому традиционно мыслящему человеку такое сравнение показалось бы чем-то мудреным и карикатурным. Ведь идея Империи всегда была овеяна святостью, сопряженной с высшей функцией правления и культуры, с трансцендентным – в определенном смысле – правом господина. Только еврей мог додуматься до такого: реформировать имперскую идею в сторону плутократии, подчинив ее империалистическому материализму. Этим-то евреем и оказался Дизраэли по прозвищу Диззи [Dizzy = головокружение]. Это он сделал из королевы Виктории императрицу Дизраэли – колониальную императрицу – т.е. императрицу Индии. Он был ревностным последователем англо-империалистических взглядов, в которых для него воплотились еврейские, мессианско-империалистические идеи: идеи народа, чья власть в богатстве других народов, которые он бесстыдно эксплуатирует и подчиняет своей власти. Конечно, Дизраэли хорошо знал, кто стоял за той Англией, которая стала средоточием мировых богатств. Он был, возможно, среди тех посвященных, кто знал и о том, что подлинные кукловоды – это не только простые англо-еврейские плутократы. Отзвуки этого мы слышим в известном романе Дизраэли «Сибил» (1845): «Мир управляется иными людьми, чем те, которых хотелось бы видеть тем, кто не видит дальше кулис... Что за актер этот человек... И в то же время неизгладимое впечатление, которое оставляет этот человек – это впечатление абсолютной искренности. Некоторые считают его чужим. Англия для него, или он для Англии? Консерватор он или либерал? Может быть, для него нет разницы. Но могучая Венеция – имперская Республика, – над которой никогда не заходит солнце, это видение, игра его ума. Англии – это Израиль его мечты, и он станет, если ему повезет, первым премьер-министром империи». Эти слова, написанные Дизраэли в бытность его лидером Консервативной партии, являют нам его поистине пророческий дух, они обнажают истинный смысл работы Диззи. Упоминание Венеции можно объяснить (по крайней мере на практике) тем фактом, что семья Дизраэли родом из местечка Конто, что неподалеку от Феррары, прежде, чем отправиться в Англию, попытала удачи там. Собственно, Диззи познал с младых ногтей идеал «империалистической Венеции», после чего возжелал создания всемирного государства – согласно означенному идеалу, стержнем которого была еврейская идея. [Интересно то, что Шекспир, будучи англичанином, увековечил в «Венецианском купце» («Еврей из Венеции», 1600) социально доминирующую роль евреев в средневековой Венеции в образе ростовщика Шейлока, который одалживает одному купцу деньги и определяет фунт мяса должника в качестве неустойки. Кульминация драмы – сцена, в которой Шейлок, вооружившись весами и ножом, требует вернуть ему неустойку.]. И вновь мы имеем дело с империалистической идеей на торгашеский лад: власть покоится на золоте, торговле, заморских владениях и новых торговых путях, проторенных благодаря промышленной революции. Все прочее лишь средство и инструмент. Но Венеция была республикой, по крайней мере, номинально. Поэтому для воплощения венецианского идеала следовало разложить в Англии то, что в ней еще оставалось от арийского духа и традиций. И здесь у нас есть еще один очень характерный пример деятельности Дизраэли. Мы не можем на данном этапе подробно рассмотреть конфликты между разными политическими лагерями времен Дизраэли. Во всяком случае, почти каждый читатель слышал о споре между тори, последователями короля, консерваторами и преимущественно католическими кругами, и партией вигов, представителями протестантской аристократии, ревностными либералами. Шедевром Дизраэли стало показное преодоление этих противоречий, когда он, став во главе новой, строго консервативной партии, выбил ее программой почву из под ног у конкурентов. Иными словами, в консервативной партии Дизраэли истинные консерваторы стали немного либералами, а либералы, напротив, до определенной степени стали консерваторами, поскольку, в связи с последним утилитарными – ориентированными на пользу – соображениями, руководящим принципом было представление о том, что польза находится где-то между крайними интересами оппонентов. Можно сказать, что с внедрением этого принципа Дизраэли удалось превратить Англию в олигархическую Республику. Его Консервативная партия была на самом деле кликой, объединенной одними и теми же интересами, но внутренне и духовно пустой, чуждой любому действительно традиционному идеалу. Само собой разумеется, что в этой среде большое значение имели еврейское и масонское влияние. Однако, похоже, Дизраэли стремился к большему. Это видно из его романного цикла «Новая Англия». В романе «Сибил или две нации» отражается именно та идеологическая тактика, которая нашла применение в ходе подготовки Великой французской революции – задолго до франкмасонства. Дизраэли подчеркнул необходимость создания новой, «просвещенной» элиты, способной избавиться от предрассудков прошлого. Подобные идеи вдохновили молодое поколение английской аристократии, которая мечтала взять на себя новую, просвещенную, специально для нее предназначенную роль. Аристократы и не подозревали, что таким образом они только сами роют себе могилу. В другом романе того же цикла, «Конигсби» [1844], главным персонажем которого является загадочный еврей испанского происхождения Сидония – как Моруа [литературовед и историк, 1885-1963] – говорит: «Смесь Дизраэли и Ротшильда, или, говоря точнее, того, чем Дизраэли мог бы стать, и того, чем, по его желанию, Ротшильд должен бы стать». Сидония преподает Конигсби, который является воплощением «Новой Англии», доктрину «геройского тщеславия», что еще раз доказывает псевдоконсервативность идеалов Дизраэли. Решение Сидония видит в правительстве, которое, основываясь на консервативных принципах, действует либерально. Вскоре после того, как аристократизм английских тори был подвергнут либерализации, а их идеи превращены в теоретические «принципы», лишенные какого-либо практического применения, речь шла уже о том, что тщеславие этого слоя должно быть обласкано до такой степени, что на следующем этапе их просто выбьет из седла, – так, как это и случилось с дворянством Франции, которое стало безответственным носителем «новых идей». Но потуги Дизраэли не ограничиваются политическим пространством, он также обратился и к религиозной области. И здесь еврей окончательно срывает с себя личину. Что еще оставалось в Англии от здоровых, тогда еще христианских основ, должно было быть погребено. Он зашел настолько далеко, что объявил задачей церкви защиту еврейских жизненных принципов в мире, исповедующем материализм. Эти теории Дизраэли были настолько дурным тоном, что Карлайл [Томас Карлайл, 1795-1881, шотландский писатель и историк. Будучи поклонником Германии, он написал работу, посвященную Фридриху Великому] называет «еврейские свободы» Диззи невыносимыми и задается вопросом: «Как долго будет еще Джон Булл [олицетворение Королевства Великобритании в образе приземистого, мускулистого человека во фраке и цилиндре] потворствовать этой абсурдной обезьяне, которая отплясывает на его животе?» Но во всем, что касалось иудаизма, Дизраэли не терпел оговорок и компромиссов. Используя все средства, без оглядки на опасность скандала, он отстаивал тезис о союзе между ослабленными консерваторами и еврейством. Преследовать иудеев – вот, что было бы самой большой ошибкой со стороны Консервативной партии, ибо подобным образом она превратит свои симпатии в «антибританский революционный голод». Дружбу с евреями он превратил в вопрос этики: «Вы учите своих детей истории евреев», – вещал Дизраэли в своем известном выступлении в палате общин, «в праздники вы читаете своему народу о делах евреев; каждое воскресенье, когда вы желаете воспеть всемогущего или утолить свои печали, в песнопениях еврейских стихотворцев вы находите средство для выражения ваших чувств. Все это находится в абсолютном соответствии с искренностью вашей веры – свершить сей великий акт справедливости». Поистине, мы видим наглость, которая не знает границ. В консервативных кругах разразился скандал, но он не имел никаких практических последствий. В высших слоях страны и на правительственном уровне еврейское нашествие разворачивалось верно, без лишних слов. На счету Дизраэли и переворот 1875 года в Египте, он и за это заслуживает слов благодарности. Это дельце он провернул с помощью Ротшильда! В 1875 году Египет находился в тяжелом финансовом положении, и Дизраэли удалось выяснить, что правитель страны Измаил Паша склоняется к продаже акций Суэцкого канала [построен в 1869 году под эгидой Европейского консорциума, привел к усилению влияния Великобритании в ставшем стратегически важным Египте, который контролировал экономику и финансовую политику Османской империи, будучи ее официальной частью после национального банкротства последней. В период с 1798 по 1922 Египет был фактически под британским правлением.]. Это был шанс гарантировать морской путь в Индию. Власти колебались. Но не Ротшильд. Мы воспроизводим здесь ключевые слова той исторической встречи между Дизраэли и Ротшильдом еще раз. Он внес залог в четыре миллиона фунтов, а Дизраэли: «Каждое правительство Великобритании!», Ротшильд: «Завтра вы можете получить четыре миллиона», и он передает ему деньги «с мельчайшим процентом», потому что истинные и важные интересы еврейской клики находились на совершенно другом, менее заметном уровне. Дизраэли не преминул облегчить евреям отправление своего культа. Мало кто знает, к примеру, что так называемая «Английская суббота» является не чем иным, как еврейским «Schabbes», ритуальным днем отдыха. Праздник этот был введен Дизраэли под, конечно же, соответствующим «социальным» прикрытием. В то время как шел процесс ожидовления старой феодальной Англии, в то время как все больше размягчался ее становой хребет и все больше впрыскивали ей идей, которые делали ее жертвой материалистического и интеллектуального влияния евреев и масонов, Дизраэли преследовал и еще одну цель, цель поддержки новой империи торгашей, новой Венеции. Зверства плутократии и псевдоконсервативной клики начали проявляться через их вклад в общий экономический, сельскохозяйственный и даже колониальный кризис в империи Дизраэли, которая стала явью: восстание в Афганистане, война с зулусами, надвигающаяся бурская война. В конце концов, постаревшему, получившему титул лорда Биконсфилда и ставшему фаворитом королевы Виктории Дизраэли перестало удаваться удерживать позиции. Гладстон [Британский премьер-министр, преемник Дизраэли в 1809-1895 годах, отпрыск богатой купеческой семьи] занял его место. Но это была, несмотря ни на что, просто смена караула. Местничество в экономике, методы хозяйствования сами по себе, руководящие принципы «имперской» политики на международной арене, ложный консерватизм, еврейская ментальность, которая все больше вытесняла остатки старой джентльменской этики и правил честной игры лицемерным и материалистическим поведением – все, что получило дальнейшее развитие в «имперской» Англии, уже после Дизраэли, не утратив печать своего создателя и в наши дни. По традиции, купцы из Сити, логова англо-еврейской плутократии, имели право на ежегодные встречи с Лорд-мэром, который в своих выступлениях транслировал конфиденциальные сообщения и выражения политических убеждений премьер-министра. Последняя речь подобного рода, с которой выступал Дизраэли, представляла собой очередной символ жесткой «империалистический» веры: «Быть патриотом для англичанина значит поддерживать империю, это и есть свобода». Таким образом, мы можем утверждать, что в упрямой и отчаянной борьбе, которую Англия сегодня ведет [имеется в виду Вторая мировая война], живет дух еврея Дизраэли. И когда англичане, в подражание этому духу, обрекают на смерть не только свою империю, но и свою родину, благодарить им за это надо представителя «избранного народа», премьер-министра Дизраэли.


Послесловие

Эта пропагандистская статья Эволы может быть воспринята и как критика консерватизма, который представлен сегодня в Европе буржуазно-консервативными и христианско-демократическими партиями. Отсюда ее актуальность. Эвола указывает на то, что этот «консерватизм», независимо от того, кто в нем заинтересован, представляет собой, по сути, мощную либеральную тенденцию насильственного отказа от традиционных ценностей во имя безудержной либерализации экономики и общества (примат экономики над политикой, безоговорочная экономизация всех сфер жизни, накопление материальных ценностей как мерило личного успеха и оценки результатов работы, безграничный индивидуализм, поддержка меньшинств, атомизация общества руками лобби). Обращение к традиционным системам ценностей воспринимается консерваторами поверхностно, это тот политический балласт, от которого отказываются немедленно, стоит на кону оказаться вопросам обретения и удержания власти. Обращает на себя внимание и то, как каждое новое поколение «консервативных» политиков добровольно осуществляет ревизию тех ценностей, за которые боролись их предшественники – под лозунгом «прогресса». По сути, никто из них не имеет четкого представления о том, что подлежит политической «консервации». Следует отметить и то, насколько близки к торгашам с их образом мысли как представители консервативного крыла, так и либералы – сегодня граница между ними практически стерта.

Перевод с немецкого: Петр Кузьмичев



[1] Плутократия – власть денег. Общепринятое в праворадикальных кругах обозначение западных демократий парламентского типа, под которым подразумевается власть капитала. Фактически, в эпоху глобализации и неолиберализма следует говорить о тотальной экономизации всех общественных отношений и полном господстве материализма и профанации. В статье «Революция и традиция», опубликованной в журнале «Молодежный форум», в контексте западной демократии и капиталистического мирового порядка говорится следующее: «Разрыв всех связей и традиций и всеобщее нивелирование, которое превращает в предмет торга все подряд – вот результат действия капиталистического принципа». А в контексте наследия английского буржуазного мыслителя Джона Локка, которого принято считать «великим», это звучит так: «Господь завещал этот мир рачительным, разумным и смышленым. Задача общества, государственной машины и правительства состоит в соблюдении собственности индивида, а общий знаменатель отживших политических систем и тех, которые только готовятся прийти им на смену – это денежные отношения, отношения купли и продажи». И далее: «экономика, которая до сих пор была лишь необходимостью, стоящей на службе общества и контролируемой им, превратится в центральный стержень буржуазно-капиталистического сообщества, мерилом человеческих действий в нем» (из «Эссе о государстве», 1679 – 1689). Кроме того, автор дает понять, что в западных демократиях с их «свободами» экономике противостоит формообразующая подсистема, которая, ущемляя права налогоплательщика или лишая его этих прав вовсе, к демократическим ценностям не имеет никакого отношения. Ср. Фальк Рипе, «Революция и традиции», в «Эвола слева! Метафизическое мировоззрение, антибуржуазный дух», «Молодежный форум», # 6, Штрелен 2006, Регин Ферлаг, с. с. 4-39.

[2] Английский король Эдуард I Долговязый (1272-1307) считался амбициозным и способным регентом и решительным государственным мужем. На его счету осуществление реформы английской системы правосудия, институционализированная система обучения юристов. Он сделал английских королей главными судьями в области гражданского права, провел реформу налогообложения, чем, в итоге, стабилизировал вопросы собственности. Ужесточение еврейских законов при Эдуарде, которое в конечном итоге привело к высылке евреев из страны, было связано с этими реформами. Они имели и религиозную подоплеку: в 1268 году Эдуард участвовал в Крестовом походе французского короля Людовика IX Святого. Известность Эдуарду принесла серия войн с шотландцами, которые в борьбе за независимость заключили в 1295 году союз с Францией. События тех лет шли с переменным успехом до тех пор, пока в 1306 году Роберт Брюс не стал королем независимой Шотландии – событие, которое принято считать крупнейшим поражением Эдуарда на внешнеполитической арене. Широкой публике оно известно по фильму «Отважное сердце» (США 1995, режиссер и исполнитель главной роли Мел Гибсон), в котором доминирующая позиция англичан подана несколько предвзято и в мрачных тонах.


скачать архив


Юлиус Эвола

Основы ордена: Благородный дух

(Опубликовано в журнале «Новое обозрение» в 1942 году)

Юлиус Эвола (1898-1974) считается самым значительным антимодернистским мыслителем и теоретиком традиции. Он происходил из сицилийско-норманнского дворянского рода и как артиллерийский офицер принимал участие в Первой мировой войне. Во время войны он писал для футуристического журнала Noi. Эвола также пробовал свои силы как художник и начал с живописи как футурист в 1915 году (первая выставка его произведений прошла в 1918 году в Палаццо Кова в Милане). После войны Эвола в 1920 году вернулся в Рим и помимо живописи (искусствоведческий труд Arte astratta, posizione teoretica, 1920 год) до середины 1920-х годов усиленно посвящал себя изучению эзотерики и философии и писал многочисленные статьи. Позже он руководил журналами UR (за которым стояла оккультная группа) и Torre. С 1925 года он публикуется в Италии как писатель. Его произведение 1928 года Imperialismo pagano («Языческий империализм», немецкий перевод вышел в Лейпциге в 1933) впервые привлекло большое внимание к нему за пределами Италии, особенно когда он отошел от избираемых им до того момента эзотерическо-философских тем и занял более четкие политические позиции, подвергая модерн резкой критике. Возвращение к культурно-аналитически описанной Эволой традиции с ее дохристианскими мифами и жизненными законами поднялось там до уровня политических требований. В 1934 году Эвола опубликовал свое ключевое произведение Rivolta contro il mondo moderno («Восстание против современного мира»), в котором он расширил свой культурный анализ и предложил общий обзор традиций всех индогерманских культур («Мир традиции»). Эвола с культурно-критической точки зрения описывал модерн как «век волка из нордического мира», который противостоит потерянному миру традиции.

«Аристократический пессимизм» (Ален де Бенуа), который обращался к читателю из его главного произведения, принес Эволе не только друзей. Многие руководители бесспорно господствующего с 1927 года в Италии фашизма критикуют его элитарную позицию. Наряду с дальнейшими эзотерическими исследованиями о йоге и буддизме, Эвола публикует в 1937 году труд Il mistero del Graal («Мистерия Грааля»), посвященный рассмотрению идеи Грааля как дохристианского традиционного источника права. В 1945 году Эвола находился в Вене и был там тяжело ранен во время бомбардировки. Он вернулся в Италию в 1948 году и продолжал писать вопреки многочисленным проявлениям враждебности. Его поздний труд Cavalcare la tigre («Оседлать тигра», 1961) можно рассматривать как продолжение «Восстания», однако в нем рассматривается «выживание» традиционалиста в мире модерна. Оно неоднократно получало положительные оценки со стороны итальянских правых, так как в нем выражена живая антимодернистская позиция. Эвола умер 11 июня 1974 года в Риме. Его пепел был принесен друзьями, которые следовали его последнему желанию, на гору Монте-Роза высотой 4634 м в Альпах в кантоне Валлис и опущен в расщелину глетчера. [Более подробное введение можно прочесть в: Ален де Бенуа. Взгляд справа. Том 2. Тюбинген 1984. стр. 343-354.] <...>

Полный текст в PDF!

Скачать PDF!


Юлиус Эвола

Арийское учение о борьбе и победе

Этот доклад был сделан в отделе культуроведческих наук Института Императора Вильгельма в Палаццо Цуккари в Риме 7 декабря 1940 года на немецком языке (опубликован в 1941 году, издательство Антон Шролль и Ко., Вена). Издание и послесловие Зиглинга.

Полный текст в PDF!

Скачать PDF!


Юлиус Эвола | Метафизика войны

Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 


Поиск на сайте:





Новости сайта "Велесова Слобода"
Подписаться письмом


Поделиться:

Индекс цитирования - Велесова Слобода Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Рейтинг Славянских Сайтов