ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Железная Гвардия


Корнелиу Кодряну


Корнелиу Кодряну

Немецкий перевод книги был опубликован на сайте «Велесова Слобода»
к семидесятилетию со дня смерти Корнелиу Кодряну.


О Г Л А В Л Е Н И Е

ПРЕДИСЛОВИЕ

Легионерам

ВСТУПЛЕНИЕ В ЖИЗНЬ

В Добринском лесу, март 1919 года
В Ясском университете, сентябрь 1919 года
Революция готовится
Гвардия национального сознания
Константин Панку
Мы занимаем управление табачными монополиями
Трехцветный флаг развевается над мастерскими в Николине
Национально-христианский социализм. Национальные профсоюзы
«Руководители» румынского рабочего класса
Позиция еврейской прессы
Первый студенческий конгресс после мировой войны в Клуже
Открытие Ясского университета осенью 1920 года
Университетский год 1920/21
Навсегда исключен из Ясского университета
Деканат юридического факультета
Председатель Союза студентов-юристов
Посещение Черновицкого университета
Основание «Объединения студентов-христиан»
В конце учебы в университете
Лето 1922 года
В Германии

СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

10 декабря 1922 года

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Количество евреев
Проблема румынской земли
Проблема городов
Проблема румынской школы
Проблема правящего слоя Румынии
Проблема национальной культуры
Возвращение на родину
В Бухаресте
В Клуже
Основание «Лиги христианско-национальной защиты»
4 марта
Другие антисемитские и национальные организации
Моя деятельность в студенческом движении и в Лиге
Предоставление политических прав евреям
Мой первый арест
Всеобщая студенческая забастовка
Планы еврейства по отношению к румынскому народу и земле
Заговор еврейства против крови и земли
Планы евреев против студенческого движения
Позиция и аргументы евреев
Совещание руководителей студенческого движения
Съезд «Лиги» в Кымпулунге
Студенческий заговор в октябре 1923 года
Вне стен тюрьмы
Размышления о новой жизни
Наказание предателя и процесс
В Яссах

ГОД ТЯЖЕЛЫХ ИСПЫТАНИЙ / май 1924 – май 1925 года

Для нашего нового дома
Первый трудовой лагерь, май 1924 года
Новый удар
Избит и унижен
В кабинете префекта
На Рарэу
Попытка расколоть наше твердое единство
Помолвка
Процесс Моцы-Влада
Общественность о событиях в нашем саду
Несчастный день: 25 октября
Голодовка
Один в Галате
Перенос процесса в Фокшаны
В Турну Северине
Процесс
В Яссы
Моя свадьба
К новой работе
Опасности, угрожающие политическому движению
Кто должен руководить движением?
Вопрос совести
Учеба во Франции
В Гренобле
Парламентские выборы, май 1926 года
В Альпах
В Бухаресте. Крушение Лиги
Что произошло?
Наше вмешательство

ЛЕГИОН АРХАНГЕЛА МИХАИЛА

Основание
Материальное
Духовное
Против подлости
Первые истоки нашей легионерской жизни
Наша программа
Картинки из общественной жизни Румынии
Мысли о мире и о будущем
Ступени развития легиона
Бескорыстие в борьбе
Дисциплина и любовь
Борьба за существование нашей газеты
Национальное движение и диктатура
Первые шаги нашей организации
Клятва первых легионеров
Новая битва
Вопрос денежных средств
Лето
В борьбе с лишениями и нуждой
Профессор Гаванескул получает святую землю предков
3 и 4 января 1929 года

ПУТЬ К НАРОДНЫМ МАССАМ

У моцев в Трансильвании
Лето 1929 года
Наше решение идти в народ. 15 декабря 1929 года
В Лудоше на Муреше в Трансильвании
В Бессарабии
Снова в Бессарабии
Беспорядки в провинции Марамуреш
Марш в Бессарабию. 20 июля 1930 года
Роспуск Легиона Архангела Михаила и «Железной Гвардии»
Процесс 27 февраля 1931 года
Движение легионеров в первый раз в предвыборной борьбе!
Борьба в Нямце

ДЕМОКРАТИЯ ПРОТИВ НАЦИИ

В парламенте
Кое-что о демократии
Выбор, отбор и наследственность
Индивидуум, народная общность, нация
Народ
Монархия и ее закон
Битва у Тутовы
Повторный роспуск «Железной Гвардии»
Новые выборы по всей стране в июле 1932 года
Во второй раз в парламенте
ПОД УРАГАННЫМ ОГНЕМ КЛЕВЕТЫ
«Анархическое и террористическое движение»
«На службе иностранных держав!»
«Вам платит Гитлер!»
Вишаньская дамба

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Партия «Все для отечества»
Румынская церковь
Погибшие за идею
Прорыв легиона
План убийства Кодряну
Государственный переворот 12 февраля 1938 года
Признан виновным по приказу
30 ноября 1938 года
Корнелиу Зеля Кодряну

ПОГИБШИЕ С 1933 ГОДА

ЮЛИУС ЭВОЛА. МОЯ ВСТРЕЧА С КОДРЯНУ

МАРШИ ЖЕЛЕЗНОЙ ГВАРДИИ

E-BOOK (PDF)

Скачть PDF!

Обложка немецкого издания Железной Гвардии

Напечатано в Германии в 1939 году издательством Бруннен-Ферлаг/Вилли Бишофф, Берлин Перевод немецкого издания: Corneliu Codreanu, Eiserne Garde; Brunnen-Verlag/Willi Bischoff, Berlin, 1939

От переводчика: «Железная Гвардия» представляет собой немецкое издание книги Корнелиу Кодряну «Моим легионерам». Оно отличается от румынского издания большей краткостью и тем, что ориентировано не на румын, а на немецких и других европейских читателей.

В связи с тем, что в электронном немецкоязычном издании книги не были отображены специфические для румынского алфавита буквы, некоторые румынские имена и географические названия могут быть транскрибированы неточно.

Переводчик благодарит Руслана Куконеску за его помощь в транскрипции румынских имен и топонимов, а также за консультации в вопросах румынско-молдавской истории.

Данный том содержит рассказ о моей молодости с девятнадцатого по тридцать четвертый год жизни, с ее чувствами, верой, мыслями, действиями и ошибками.

КОРНЕЛИУ ЗЕЛЯ КОДРЯНУ

Кармен-Сильва, 6 декабря 1935


ПРЕДИСЛОВИЕ К ЭЛЕКТРОННОМУ ИЗДАНИЮ

Корнелиу Зеля Кодряну (1899-1938)

Человек и миф

Уже давно растет интерес к учредителю и руководителю Легиона Архангела Михаила (с 1930 года «Железная Гвардия», Garda de Fer). При этом сила излучения Кодряну после его смерти вышла далеко за пределы Румынии и охватила националистов во всей Европе, привлекая внимание к его жизни и деятельности. Происходит процесс – если хотите рассматривать это сравнение как напрашивающееся – подобный процессу усиления популярности Эрнесто «Че» Гевары (1928-1967), который стал идолом левых, причем при пренебрежении к культурному контексту, в котором он действовал.

Понять и объяснить «Капитана», как благоговейно называли Кодряну его приверженцы, можно только в связи с основанной им и при самых больших трудностях выстроенной организацией. Его жизнь принадлежала основанному 24 июня 1927 года в Яссах (Iasi) Легиону Архангела Михаила и вышедшей из него «Железной Гвардии», часто в общем смысле называемой движением легионеров, только ей он ставил задачу спасения отечества от кризиса и хаоса. Характерно, что «Железная Гвардия», как только она без его руководства все больше и больше развивалась в исключительно политическую силу, пошла по пути неудач. Хоть вознаграждением судьбы за мученическую смерть Кодряну в перелеске у шоссе Плоешти – Бухарест, как сотни раз предвещали, и стала победа движения легионеров, которое в 1940 году вместе с военными под руководством генерала Иона Антонеску (1882-1946) управляло Румынией как «национально-легионерским государством» и старалось поддерживать наследие своего вождя и следовать его принципам. Но запутавшись в игры власти, которые все больше должны были вести к пониманию организации как фактора политический власти и все меньше как силы духовного обновления, легионерское движение неизбежно должно было прийти к упадку легиона и к его почти полному уничтожению. Оно и произошло в 1941 году, когда преемник Кодряну Хория Сима (1906-1993), совершенно недооценив достигнутое разделение власти в государстве, решился на восстание против военных и затеял кровавую расправу. В течение этих дней бессмысленной братоубийственной войны наследие Кодряну, которое уже давно не ценили в полном объеме и не следовали ему как обязательству, было проиграно в банальной борьбе за власть. Капитан уже в 1937 году пророчески предостерегал от победы «Железной Гвардии» как простого получения власти и разделения власти, видя перед своими глазами мученическую смерть многих легионеров, которую он воспринимал как железный и святой долг. Именно эта победа только лишь могла и должна была рассматриваться как главная задача для спасения народа, победа, которая должна была развиваться под теми же самыми законами, которые позволили «Железной Гвардии» вырасти, победить и, наконец, с достоинством восторжествовать. Вот что писал об этом Капитан: «Каждый раз, когда мы стояли лицом к лицу с легионерской жертвой, я говорил себе: Насколько страшно было бы, если над святой и наивысшей жертвой товарищей возвысилась бы победоносная каста, которой бы открылись врата к жизни коммерции, ловких приемов, краж, чревоугодия и эксплуатации других. Это значило бы, что одни умирали, чтобы служить инстинктам обогащения, удобной жизни и порока других (…) Вы, которые представляете собой первые истоки этой элиты, клятвенно обязуетесь вести себя таким способом, что вы действительно будете здоровым началом великого будущего и что вы должны защищать все движение легионеров, чтобы оно не соскользнуло на ложные пути коммерции, роскоши, хорошей жизни, аморальности, удовлетворения личных амбиций или человеческой мании величия». (12 февраля 1937)

Как следует, вне этого ясного и определенного предостережения, понимать духовное наследие и принципы Кодряну?

Кодряну хотел полной власти, чтобы получить возможность революционным путем воплощать свои идеи в правильной форме. Он, тем не менее, не хотел получать власть путем ее захвата или путча против правителей любого цвета. Святая победа должна была стоять в конце пронизывающего и продолжительного роста и образовать фундамент для более высокого.

Об этом он говорил так: «Движение легионеров может победить только завершением внутреннего процесса совести нашего народа (…) Победа, которую мы ожидаем, так велика, так блистательна, что мы никогда не могли бы согласиться заменить ее на дешевую и преходящую победу, возникшую в результате заговора или государственного переворота». Он упрямо и одновременно мужественно кричал правителям, продажным государственным партиям и декадентской королевской клике, помня об этой позиции, направленной на далекую святую победу: «Теперь, через десять лет, мы можем подвести баланс всех этих махинаций, мучений, унижений и попыток уничтожения и спросить наших врагов: Чего вы достигли вашими десятилетними махинациями? Мы – один миллион! Где ваша победа? И где будет ваша победа? Так как если вы не смогли побороть даже пятерых, как вы хотите уничтожить в двести тысяч раз пятерых?» (18 июня 1937 года).

В центре всего этого стоял Omul nou, новый человек. Он должен был быть сотворен и целенаправленно взращен в рядах Гвардии, стать носителем нового сознания и вместе с тем гарантом фундаментального преобразования общества под руководством Кодряну. Тем не менее, этот новый «героический, благородный человек» («Железная Гвардия», 1939, стр.276), борец легиона и вождь своего народа, должен был воспитываться только в рядах движения, предоставить себя, наконец, в распоряжение новой элите и видеть смысл своей жизни только в спасении народа и отечества. В одной замечательной статье о Кодряну и легионе об этом очень удачно сказано: «Кодряну преследовал долговременную стратегию: он хотел создать сначала героический тип, который должен был образовать фундамент нового общества. Это, возможно, удалось бы ему, если на его стороне были время и настоящие властители мировой политики. Практика сознательной жертвы была доведена до совершенства в 1933 году: все больше и больше молодых легионеров погибало в неравной борьбе с полностью распоясавшимися бессовестными государственными органами. Чтобы эффективнее осуществлять предвыборную пропаганду [«Железная Гвардия» была основана как политическое крыло легиона. Кодряну вступил на путь участия в выборах сначала только с самым большим сомнением, затем, однако, осознал, что только на этом пути можно обеспечить дальнейший рост и продвижение вперед движения во всей Румынии – Х.O.], была создана новая группа, подобная ордену, с высокими требованиями (не состоящие в браке, твердые в вере испытанные борцы), исполнявшая свою страстную службу – „Echipa Mortii“. Этот термин означает (подобно гладиаторам)‚ «те, кто не боится смерти» (…) Они‚ Echipa Mortii, были отнюдь не террористами, в презрении к смерти они без оружия шли навстречу противнику. Они образовывали таким образом духовную элиту внутри элиты, они были примером сверхъестественного героизма». [Новый порядок 2/2004]

Создание настоящей героической элиты, по форме и сущности близкой к рыцарскому ордену, это, пожалуй, одно из наибольших достижений, которое Кодряну осуществил еще при жизни. Здесь нужно также вспомнить об Ордене «Моца и Марин» (названный именем борцов Испанской войны и легионеров первого часа, Иона Moцы и Василе Марина, погибших в январе 1937 года), который был совершенно осознанно основан как первый духовный рыцарский орден новейшей истории и при столь же строгих условиях вступления был направлен на помощь ориентированному на предвыборную борьбу Echipa mortii. Мученики должны были стать путеводным и ярким примером и дали повод Кодряну обратиться с ожесточенным боевым призывом: «Но вы, легионеры из всей этой страны прогнивших политиков, знайте, что тайна вашей победы кроется в жесте этих товарищей: как и они, вы, все готовые к смерти, преодолеете махинации бесчисленных мошенников. Чем они хотят победить нас? Чем? Так как мы вплоть до последнего легионера готовы к смерти?» (8 января 1937 года)

Великий философ Юлиус Эвола, дважды встречавшийся и беседовавший с Кодряну в Бухаресте, был особенно поражен возрожденной идеей ордена и воздействием в ней того благородного духа, за который Эвола столь страстно выступал. В этом новом пробуждении Эвола видел возвращение к самым существенным культурным образцам индогерманства, что он с удовлетворением отметил в этом движении современности.

Так как в случае Кодряну речь шла скорее о «религиозном мистике» (Стэнли Пэйн), чем о политическом руководителе или идеологе, который преследовал «духовные и трансцендентальные конечные цели» вместо малодушных политических изменений, академически целесообразная классификация «Железной Гвардии» как фашистского движения, какой бы правильной она не представлялась с учетом присущих ей феноменов, является, однако, слишком «куцей» и в силе своей выразительности наталкивается на границы. Немецкий историк Эрнст Нольте в своем ставшем классическом произведении «Фашизм в его эпохе» [советуем обратить внимание в первую очередь на новое издание этого фундаментального труда, вышедшее в 2003 году: Ernst Nolte: Faschismus. Von Mussolini zu Hitler – Mythos und Realität: Texte, Bilder, Dokumente. Edition Antaios. Schnellroda] особенно серьезно рассматривает Кодряну, в одном из более ранних изданий о Капитане и его движении говорится так:» Однако, не только к другу, но и к противнику фашизмы показывают глубоко противоречивое отношение. Меньше всего такой человек как Кодряну несет черты противника на собственном лице. >> Мировоззрение << Гитлера, с другой стороны, это при определенных точках зрения ничто иное как отражение еврейской точки зрения, как он представлял ее себе. И Муссолини был перед Первой мировой войной одной из самых важных личностей европейского социализма: воздействие пятнадцати марксистских лет можно обнаружить у него повсюду» [Ernst Nolte: Der Faschismus in seiner Epoche. Action française. Italienischer Faschismus. Nationalsozialismus. 5. Aufl. 2000. S.50].

Однако, в интерпретации Нольте, которой совсем не было свойственно религиозное измерение, уже выражается то, что в случае румынского фашизма речь шла о чем-то сущностно ином, о феномене, не вписывающемся в академические схемы. Хотя Кодряну в политическом отношении, бесспорно, был плодом великих антимодернистских и национал-социалистических течений своего времени; он, еще будучи молодым руководителем национального студенческого движения, очень точно осознал суть первых больших политических вспышек этого течения (основание Fasci di combattimento Бенито Муссолини в Милане 1919 года, Марш на Рим в 1922, путч Гитлера в Мюнхене 1923, захват власти НСДАП в 1933 году) и приветствовал их, однако, следует четко придерживаться того, что Кодряну очень целеустремленно шел своим собственным путем, который как раз и не может рассматриваться как «только политический». Весьма характерно, что враги «Железной Гвардии» упрекали ее в первую очередь не за ее политику, но осуждали ее как «беспорядочное и архаичное движение». Многие с дрожью узнавали в ней антимодернистскую взрывную силу, которая была присуща этой новой духовной силе уже с самого начала. Легионерская «гетеродоксия» (= ересь, воздействие многих религиозных учений) [Стэнли Пэйн], стекание различных скорее духовно-религиозных нежели чисто политических субстратов – это, таким образом, нечто непременно новое, что только в очень малой степени можно наблюдать у других фашизмов, если оно там вообще есть (пусть даже там и были похожие, но только робкие побочные процессы, как например, основание «мистической школы фашизма» в Италии, идея Ордена СС или «Аненэрбе» («Наследия предков») СС в Германской империи).

По этому следу движутся уже многие интерпретаторы движения легионеров, как сообщается в рецензии на немецкое новое издание «Руководства для гнезд» [вышло в 2006 году в издательстве Regin]: ««Стиль жизни», который создастся через «внутреннюю иерархию» в отдельном легионере, как и в самой маленькой совместной единице, «гнезде», и, наконец, во всем народе, в случае Румынии, согласно Террачано [ср. Клаудио Террачано: Предисловие к итальянскому изданию «Руководства для гнезд». Edizioni di Ar. 1981] сформирован не менее чем пятью религиозными традициями: православным христианством, зороастризмом, римским культом Митры, шаманизмом и исламом [!]. То, что эти духовные элементы, которые в течение столетий формировали Дакию, могли дополнять друг друга и найти свой заключительный синтез, наконец, в одном отдельном человеке, может быть объяснено только в духе «интегральной традиции» и всегда будет непонятно приверженцам стерильного национального изоляционизма. Тем не менее, редкое качество «Железной Гвардии» – это пример «как бы тотальной, полной, однозначной преданности идее и вождю, который ее воплощает» [источник: eisernekrone.blogspot.com, в 2006]. Эта интерпретация подчеркивает склонность рассматривать движение легионеров сначала как духовную силу, которая явственно основывается также на дохристианском религиозном содержании и воззрениях. Если мы добавим к этому уже разъясненную орденскую идею, напоминающую о рыцарских орденах рассвета или позднего Средневековья (основание ордена рыцарей-храмовников (тамплиеров) в 1128), тогда мы видим перед собой могущественный духовно-идеальный поток, питаемый из многих возвышенных европейских источников, через формирующую и интегрирующую силу одного человека развившийся до бурной стихийной силы и ставший при этом способным срывать прочь гнилые духовные конструкции модерна.

Я не хотел бы здесь приступать к точному рассмотрению тезиса Tеррачано, для этого у меня отсутствуют религиозно-научные знания, да и место, которое должно занимать предисловие, не безгранично.

Однако, здесь следовало бы дополнительно и подробно рассмотреть три очень существенных учения Кодряну: его идею нации или народа, две противостоящих друг другу сферы жизни, и войну, которую он понимал как духовный вызов. О народе Кодряну в «Железной Гвардии» писал так: «Но народ стоит в рамках и на службе Богу и божественным законам» и «земля это не подлежащая продаже и неотчуждаемая собственность румынского народа (…) В седую доисторическую эпоху эта земля родила нас [народ – Х.O.] одновременно с ее дубами и елями. К этой земле мы прикованы, не только нашим хлебом насущным и всем нашим существованием (…), но и костями предков, которые покоятся в глубинах ее. Все наши предки покоятся в ней. Все наши воспоминания, вся наша военная слава, вся наша история связаны с этой землей и коренятся в ней». («Железная Гвардия», 1939, стр.70). Народ и пространство – это для Кодряну составные части более высокого божественного порядка и творения, и тем самым вовсе не случайные продукты бесцельной истории. Народ охватывает живущих и умерших, предков. Следовательно, он как божественное объединение распространяется от мира земного в потусторонний мир, причем земля, которую народ своим существованием и своим обликом превратил в культурную область, действует также как медиум, как накопитель коллективного сознания, связанного божественным духом с живущими на ней. Только на этом фоне становится отчетливым, какой глубиной обладали идеи вождя «Железной Гвардии» и почему его борьба формировалась именно так, а не иначе.

Далее интересны высказывания Кодряну в беседах с Юлиусом Эволой (примерно в 1936 году): «Тут нужно обратить внимание на два аспекта, а именно на дуализм человеческого бытия, в его материально-натуралистической и в духовной действительности. Если господство исходит с первой стороны, то наступает ад. Всякое равновесие между обоими – это ненадежная и опасная вещь. Преимущество подобает только абсолютному господству духа над телом, так как тогда существует предпосылка для всякой подлинной силы и всякого настоящего героизма». Этот отчетливый отказ от материализма, который в своей самой бездушной форме определяет нашу современность, является столь же важным посланием Кодряну и именно сегодня он чрезвычайно актуален для правых. Конфликт с господством материи, которая подавляет человека своими товарами, но при этом морит его духовным голодом, Кодряну заметил уже в начале своей деятельности. После первых больших успехов своего движения он гордо провозгласил: «Единовластие материи пало!» («Железная Гвардия», 1939, стр.263).

Следуя этой идее, война была для него в первую очередь душевно-духовным конфликтом, происходившим перед каждым состязанием материально-вещественных сил. Об этом он писал: «Войны выигрывают те, кто умели из дуновений, из неба, заклинать таинственные силы невидимого мира и обеспечивать себе их помощь. Эти таинственные силы – это души наших предков, которые когда-то, вцепившись в нашу землю, умерли ради ее защиты, и сейчас продолжают жить в нас, их детях, внуках и правнуках. Но над душами мертвых стоит Бог». («Руководство для гнезд», 2006, стр.59)

Мы уже видели, что для Кодряну речь шла не только о распространении его философии среди как можно большего количества учеников и приверженцев, но о сотворении, согласно его идее, веместе с «Железной Гвардией» «школы, армии» нации для создания более высокого порядка, потому он ритуализировал и целенаправленно символизировал жизнь легионеров, основные черты которой он изложил в «Руководстве для гнезд» (1933) и которую он оформил как «господство ритуала». О принципиально требующейся от легионера и руководителя легиона позиции, об их стремлении в совместной борьбе с товарищами представлять и достигать цели легиона, говорится: «Предводитель легионеров – это сверхчеловек. Он победоносен в любой ситуации, как бы трудна она ни была. Он должен побеждать. Если он падает, то он поднимется и, тем не менее, победит», и «Вы [легионеры] вместе вступите на путь, даже если он может быть неверным путем. Самый плохой путь – это как раз расхождение. Если отряд легионеров попадет в ад и он, тем не менее, будет единым, то он поборет весь ад и возвратится с победой». («Руководство для гнезд», 2006, стр.44).

Легионеры носили одинаковую простую зеленую рубашку, перевязанную военным ремнем или портупеей, ордена и знаки различия не были предусмотрены, кроме очень редких исключений. Кодряну видел в этой рубашке большое значение, выходящее за рамки единства, к которому он стремился. Это было видимым выражением духовной позиции.

Решетчатый крест как знак «Железной Гвардии», символизировал жертвы, которые многие легионеры принесли в тюрьмах и были готовы приносить их всю жизнь. Тем, кто погиб как мученик, отдавали дань уважения в форме публичного ритуала «Prezent!». В нем при каждом сборе «Железной Гвардии» провозглашались имена павших, и на них отвечали громким «Здесь!». Этим пояснялось, что погибшие не были мертвы окончательно, а в своем потустороннем духовном существовании оставались в рядах «Железной Гвардии» и честно участвовали в ней: Они в другом мире были готовы к вечной службе или борьбе.

Кодряну рассматривал человеческую кровь не как материю, а как святой флюид, как духовную ценность. Только так следует понимать различные ритуалы, которые сегодня могут выглядеть странными для многих, но они образовывали очень существенную и естественную часть совместной практики в «Железной Гвардии»: «Своей собственной кровью они [легионеры] писали свою клятву» (…) «Члены команды смерти [echipa mortii] в свою очередь каждый давали немного собственной крови в стакан, из которого потом все пили то, что объединяло их друг с другом в жизни и смерти». [Stanley Payne: Geschichte des Faschismus. London 1995. Neudruck: München 2005, стр. 349]. Тот, кто осуждает эти ритуалы как «культ смерти» и как нечто «болезненное» [там же, стр. 344], тот слишком некритически воспринимает точку зрения модерна. Как выглядит это с такой точки зрения? Смерть изгнана из общественной жизни в отграниченные сферы, вера в земной мир лишила человека духа, опустила его на уровень животного. Человек модерна больше не производит героев, которые готовы умирать за идеи; он сам как часть общества стал чуждым общности и не может, таким образом, взять на себя какие-либо обязательства по ту сторону соображений пользы, и уж тем более те из них, которые выходят за рамки смерти и показывают человеку существование другого, потустороннего мира.

Вернемся к «Мифу Кодряну»: Благодаря его мощной притягательной силе лидеру «Железной Гвардии» удалось оставаться абсолютно неоспоримым, бесспорным вождем, в отличие от многих руководителей других движений, в «Железной Гвардии» не было оппозиции, которая ставила бы под сомнение авторитет Капитана. Это, естественно, нужно приписывать как раз превосходящей все энергии и самоотверженности этого человека. Однако, кажется, что помимо этого от Кодряну исходило еще что-то другое, что трудно точно описать словами, что-то магическое, что развивало его воздействие в пользу «Железной Гвардии» и привлекало, прежде всего, молодых людей, к которым не умели обратиться политики. Юлиус Эвола, который много путешествовал и сталкивался со многими могущественными людьми, был глубоко поражен Кодряну: «Корнелиу Кодряну поражал одним своим видом. Высокий и хорошо сложенный, он воплощал тип арийской римской расы, которая представлена также в Румынии и которая приписывает себя римской колонизации Дакии, но также и индогерманским племенам жившего там издревле местного населения. Его физиономия и его язык определенно свидетельствовали, что вы стоите рядом с человеком, которому были чужды всякая внутренняя подчиненность, всякая нечестность и неверность и всякая измена. Это обосновывало в первую очередь его чрезвычайный авторитет. Его верные последователи чувствовали себя привязанными к нему, к его личности сильнее, чем это было обычно принято у политических соратников». Хория Сима так писал о Корнелиу Кодряну: «С первого момента встречи с Корнелиу Кодряну его физическое присутствие было наиболее выделяющимся. Никто из тех, кто был рядом с ним, не мог этого не заметить, не мог не почувствовать этого притяжения и не мог не спросить, кто этот человек. Одно его присутствие на публике возбуждало любопытство. Этот молодой человек появлялся как Бог среди смертных (…) С хорошими пропорциями, стройный и подвижный, он весь состоял только из мускулов, резонанса и стиля».

Однако как раз не мыслители и не руководящие личности «Железной Гвардии» с самого начала были привязаны к Кодряну, но его излучение достигало самого большого эффекта именно у простого народа, который сохранил в себе естественное чутье откровенности. И из-за этого воздействия мероприятия и демонстрации легиона становились для народа чем-то вроде часа посвящения: «Когда присутствовал Кодряну, он в дорогом белом традиционном крестьянском костюме приезжал верхом на белой лошади. Высокий, с внушающим видом и четкими чертами лица, он, вероятно, выглядел лучше всех среди самых видных фашистских руководителей. Это театральное появление часто оказывало на крестьянских собраниях сильное влияние, и в сельских областях количество приверженцев легиона быстро росло» [там же, стр. 350; «Железная Гвардия» смогла наряду с сельскими областями, также быстро закрепиться в университетах – Х.O.]. Упомянутый тут белый крестьянский костюм Кодряну носил с гордостью и с убеждением, он был в нем и тогда, когда его зачисляли в Берлинский университет. Он пишет: «В день зачисления я надел мой румынский национальный костюм и именно в нем явился на этот торжественный праздник, где ректор по старому обычаю пожимает руку каждому новому студенту. В моем румынском национальном костюме я в залах университета стал центром всеобщего любопытства» («Железная Гвардия», 1939, стр.55)

Кодряну избегал скучных речей и обещания политических подарков, его язык был образным и не разменивался на комментарии вокруг актуальных политических вопросов. Кодряну строго отказывался от программ и от их публичного провозглашения, и обязывал поступать так же и легионеров, занимающихся предвыборной борьбой. Вместо длинных программных речей «Кодряну создавал образы: (…) только «новое поколение», молодые люди, которые еще не подкуплены, могли бы снова привести Румынию к ее предопределению. Тогда она будет прекрасна как «золотое солнце» [Armin Heinen: Die Legion Erzengel Michael in Rumänien. Soziale Bewegungen und politische Organisation. München 1986]. Нужно было агитировать за «Железную Гвардию», но не политическими предметными рассуждениями, которые обещали одному слою населения привилегии за счет других, а обращением к отдельному человеку как к ценной части народа: «Однако моей единственной реальностью был отдельный человек. Бедный крестьянин, который плакал в деревне, больной рабочий, оторванный от корней интеллектуал». («Железная Гвардия»)


«Железная Гвардия»: главное произведение Кодряну

Его произведение «Железная Гвардия» (в Румынии оно вышло в 1936 году под названием Pentru legionari = «Моим легионерам») было задумано как первая часть тома воспоминаний. Вторая часть так и не была написана из-за мученической смерти Кодряну и кровавого подавления движения. Можно понимать это произведение как его политическую автобиографию. Даже если вождь «Железной Гвардии» прямо в предисловии к своему произведению подчеркнул, что преднамеренно не придерживался правил писателей, и называл свой труд воспоминаниями, оправданием или полемическим памфлетом, увлекающий стиль и захватывающие описания заставили следить за этим его главным произведением с самым большим вниманием. Объясняющие комментарии ограничены самым необходимым, на переднем плане стоят личные впечатления и история почти непрерывно следующих одно за другим событий, которая дает понять, какую энергию и решительность мог проявлять Кодряну в своей борьбе, достаточно часто прерывавшейся тюремным заключением (первый арест произошел в 1923 году, когда Кодряну еще возглавлял национальное студенческое движение).

Здесь нельзя не упомянуть, что посвященное легионерам произведение одновременно сообщает и о создании большой организации; снова и снова Кодряну представляет свой опыт с его проблемами и неприятностями, которые он должен был преодолевать. Тому, что этот труд вопреки всему сопротивлению самого разного вида был осуществлен и доведен до успеха, нужно отдать должное, даже независимо от позиций и идей руководителя «Железной Гвардии», как большому и выдающемуся достижению, что делает Корнелиу Зеля Кодряну одним из великих личностей двадцатого века.

Так же можно удивиться ценности этого произведения как источника о межвоенном периоде в Европе. Кодряну, который свободно говорил на немецком и французском языках, в своих рассказах о пребывании на учебе в Германии (Берлин и Йена, в 1922 году) и во Франции (Савойя в 1925 году) проявляет себя как проницательный наблюдатель политических и экономических последствий Первой мировой войны, в частности, инфляции в Германии в двадцатых годах, оценивает их и классифицирует. Не нужно слишком многого требовать от его интерпретации событий, непосредственным свидетелем которых был молодой вождь, либо относится к ним слишком критически. Ведь на интерпретацию Кодряну оказывало сильное влияние его отточенное в Румынии мировоззрение. Но эта интерпретация – свидетельство сильного антимодернистского течения в Европе межвоенного времени.

«Железная Гвардия» Кодряну – самое важное из в целом четырех произведений, которые он оставил как рукописи. О «Руководстве для гнезд» (Caticica Sefului de Cuib, 1933) здесь уже говорилось. Еще нужно упомянуть собрание ежедневных приказов и манифестах (Circulari si манифесты, 1927-1938) и «Записи в тюрьме» (Insemnari de la Jilava, опубликованы посмертно), которые «очень связанно с потусторонним миром» [Александр фон Ранда] передают последние мысли Кодряну в тюрьме. Процитированный здесь австрийский историк Александр фон Ранда составил антологию из всех произведений Кодряну, которые были найдены в его наследии, опубликованы фон Рандой в 1979 году и непременно заслуживают упоминания [Alexander von Randa (Hg.): Lebende Kreuze. Colectia Europa. München 1979].

Произведение Корнелиу Кодряну и воплощение его идей – это уже давно больше не «дорога забытого», как писал Александр фон Ранда еще в конце семидесятых годов. Его жизнь, творчество, его идею все сильнее и за прошедшее время уже по всей Европе воспринимают и обсуждают правые интеллектуалы. Электронное издание «Железной Гвардии» должно содействовать этому дальнейшему развитию.

Итак, миф Кодряну жив; он может способствовать идейной связи европейских правых, которые сами подвергаются постоянному преследованию. Тем не менее, его нужно понимать как вызов и задачу, так же как это делал сам Кодряну и образно выражался: «… и железо нашей Гвардии, которое прошло через этот огонь и через воду самой подлой измены, стало сталью».

Корнелиу Зеля Кодряну – prezent!

Хаген Острау, Германштадт (Сибиу), июнь 2007 года


Легионеры!

Я пишу для нашей общности легионеров, для всех легионеров из деревни, фабрики и университета.

Я не обращаю внимание на какие-нибудь писательские правила, так как у меня нет для этого времени. Я пишу быстрым пером, с поля сражения, посреди вражеских атак. В этот час мы окружены со всех сторон. Враги выступают против нас самым низким способом. Измена атакует наши ряды.

Уже два года мы находимся в цепях подлой цензуры.

Уже два года газеты терпят наши имена и само слово «легионер» только для того, чтобы поносить их. Настоящий дождь низостей льется на нас под аплодисменты наших врагов, которые так хотели бы видеть нас уничтоженными. Но скоро эти носители трусости и их заказчики узнают, что все атаки, на которые они возлагают свои надежды по уничтожению движения легионеров, что все их заботы и отчаянные усилия были напрасны. Так как легионеры не умирают!

Несгибаемые, непоколебимые, непобедимые и бессмертные, они всегда как победители смотрят на поток бессильной ненависти.

Мнение, которое может сложиться в мире нелегионеров о следующих страницах, мне безразлично, так же как и воздействие, которое они могли бы вызвать в таком мире.

Я хочу, чтобы вы, борцы за другое румынское будущее, при чтении этих строк, узнавали в них ваше собственное прошлое и вспоминали о вашей борьбе. Еще раз вы могли бы испытать перенесенные страдания и удары, которые вы выдержали ради своего народа. Вооружите ваши сердца огнем и жестким решением для тяжелого, но справедливого боя, который вы приняли, и исход которого, как мы все знаем, может быть только один: победа или смерть.

Я думаю о вас, когда пишу. О вас, которые должны умирать и принимать крестины смерти с хладнокровием ваших фракийских предков. Я думаю о вас, которые должны переступить через мертвых и их могилы и двигаться дальше, держа в руках победоносные знамена румын.


ВСТУПЛЕНИЕ В ЖИЗНЬ

В Добринском лесу

Март 1919 года

Весной 1919 года однажды во второй половине дня мы собрались в Добринском лесу, выставив посты наблюдения на высотах над городком Хуши. Группа из примерно двадцати учеников шестого, седьмого и восьмого классов старшей гимназии.

Я созвал этих молодых товарищей, чтобы обсудить с ними серьезный вопрос: что нам делать, если на нас нападут большевики? Мое представление, к которому присоединились также другие товарищи, было следующим: если большевистская армия перейдет Днестр, а также Прут, чтобы продвигаться вперед вплоть до нашей местности, мы не покоримся им, а вооружимся и уйдем в лес. Здесь мы хотели основать румынский центр борьбы и сопротивления и приводить врага в замешательство нашими внезапными нападениями. Мы хотели сохранить дух непреклонности и поддерживать искру надежды в румынских народных массах из деревни и города. Посреди древнего леса мы подтвердили наше решение клятвой. Лес был частью того знаменитого леса Тигеч, в котором в ходе молдавской истории нашли смерть многие враги. Мы решили приобрести себе оружие и боеприпасы и сохранять безусловное молчание. Дальше мы хотели разведать территорию и провести боевые учения в лесу и, наконец, основать организацию, которая маскировала бы наши намерения.

Мы основали культурный и национальный ученический союз в гимназии в Хуши, которому мы присвоили имя Михаила Когэлничану. Союз был разрешен руководством школы. Мы начали в городе с художественных представлений и докладов, которые происходили на публике в то самое время, когда мы проводили боевые учения в лесу. Оружие в те дни можно было найти достаточно легко, так что у нас после двух отступлений было готово все, в чем мы нуждались.

В те времена в стране царила смута, которую мы очень хорошо понимали несмотря на наш лишь восемнадцатилетний возраст. Население было под впечатлением большевистской революции, которая в ее полном размахе была всего лишь в паре шагов от нас. Крестьянство инстинктивно сопротивлялось этому опустошительному потоку. Тем не менее, при отсутствии какой-либо организации у него не было серьезных возможностей для сопротивления. С другой стороны, рабочий класс во все растущей степени поворачивался к коммунизму, в чем его систематически поддерживали еврейская пресса и сами евреи. Каждый еврей, будь то торговец, интеллектуал или банкир, в своем кругу влияния был агентом коммунистических, направленных против румынского народа идей. Румынский интеллектуальный слой был нерешителен, государственный аппарат недееспособен. Ежеминутно нужно было считаться с началом революции или с нападением с той стороны Днестра. Удар из-за границы, вместе с еврейско-коммунистическими бандами внутри страны, которые нападали бы на нас, разрушали бы мосты и взрывали бы склады боеприпасов, стал бы роковым для судьбы нашей нации.

В этой ситуации, в боязливой заботе о дальнейшем существовании и свободе нашей только что, после тяжелой войны, объединенной страны, у нас возникла мысль об акции, которая привела к клятве в Добринском лесу.

Я пять лет посещал военный лицей в Мэнэстиря-Дялу. Под командованием майора, позднее полковника Марсела Олтяну, коменданта военного лицея, капитана Вирджила Бадулеску и старшего лейтенанта Эмила Паланджяну я получил строгое военное воспитание и обрел здоровую веру в мою собственную силу.

Военное воспитание в Мэнэстиря-Дялу должно было следовать за мной на протяжении всей моей жизни. Порядок, дисциплина и командирские качества, которым меня обучали с самой ранней молодости, наряду с чувством солдатской чести должны были создать фундамент всей моей будущей деятельности. Здесь я научился мало говорить, что позже породило у меня ненависть ко всякого рода болтовне. Здесь я научился любить борьбу и презирать салоны. Военные знания, которые я здесь приобрел, должны были позволить мне позже рассматривать все из этой перспективы. Вера в достоинство мужчины и честь солдата, в которой меня воспитывали офицеры, должны были принести мне неприятности и страдания в мире, в котором так часто недостает чести и достоинства.

Я проводил лето 1916 года дома, в Хуши. Моего отца уже два года назад призвали в его полк и отправили на Карпаты. Однажды ночью мать разбудила меня спящего и сказала, плача и крестясь: «Вставай, во всех церквях звонят в колокола». Это было 15 августа, Вознесение Богородицы. Я понял, что объявлена мобилизация, и что в этот момент румынская армия переходит горы. Я дрожал всем телом от волнения. Через три дня я сбежал из дома к своему отцу, сгорая от желания тоже попасть на фронт. После многих приключений я попал в 25-ый пехотный полк под командованием полковника В. Пипереску, в котором мой отец был командиром роты, и который вдоль долины реки Ойтуз наступал на Трансильванию.

Мое несчастье было велико, командир полка отказался принять меня в свой полк добровольцем, потому что мне было лишь 17 лет. Все же я участвовал в продвижении и в отходе из Трансильвании, и когда мой отец 20 сентября над Соватой, у гор Цереш-Дому был ранен, я смог помочь ему перед лицом наступающего врага. Хотя и раненый, он отказался от отправки в тыл, а сохранял командование своей ротой во время всего отхода, а также еще во время тяжелых боев, которые последовали у Ойтуза.

Однажды ночью, где-то в два часа, полк получил приказ о наступлении. В ночной тишине офицеры контролировали свои выдвигавшиеся по грунтовой дороге войска.

Моего отца вызвали к полковнику. Когда он вскоре вернулся, то сказал мне:

«Не лучше ли тебе вернуться домой? Мы готовимся к сражению. Плохо будет, если мы оба здесь умрем, ведь мать дома останется с шестью маленькими детьми без какой-то помощи. Также полковник сообщил мне, что не хочет брать ответственность за твое пребывание на фронте».

Я чувствовал, что он боролся в душе с самим собой: он не решался оставить меня одного посреди ночи в чистом поле, на незнакомых дорогах, в сорока километрах от ближайшей железнодорожной линии.

Когда я заметил, что его это беспокоит, я передал ему карабин и обе патронные сумки. В то время как колонны полка подходили и терялись в темноте ночи, я остался один на обочине дороги, а потом побрел к старой государственной границе.

Через один год я поступил в пехотное военное училище в Ботошани, с той же самой целью: попасть на фронт. Здесь я с 1 сентября 1917 по 17 июля 1918 года в кадровой роте военного училища усовершенствовал свое солдатское воспитание и военные знания.

Теперь, через один год – в 1919 году – был мир. Мой отец, по профессии учитель гимназии, всю свою жизнь был национальным борцом. Мой дедушка был лесным сторожем, прадедушка тоже. Издавна мой род во времена притеснения был родом лесов и гор. Так военное воспитание и кровь моих предков придали нашему поступку в Добринском лесу, каким бы наивным он не был, тот оттенок серьезности, который трудно было бы предположить в нашем юном возрасте. Так как в эти мгновения мы чувствовали в наших сердцах заветы предков, которые боролись за Молдову на тех же тропах, на которые никогда не рисковали ступить наши враги.

В Ясском университете

Сентябрь 1919 года

Лето прошло. Осенью я сдал экзамен на аттестат зрелости, и наша группа распалась, так как каждый из нас пошел в университет.

От Добрины осталось только воспоминание о воле защитить отечество от вражеских нашествий.

Я покинул Хуши в решающее для каждого молодого человека мгновение: я пошел в университет. Я принес знания, которые приобрел в гимназии. Я не читал сенсационную литературу, которая отравляет душу. Кроме естественного чтения румынских классиков я прочел все статьи Александру К. Кузу из «Sămănătorul» и «Neamul Romanese». Мой отец хранил собранные журналы в ящиках на полу. В мои свободные часы я поднимался, чтобы читать их. По существу эти статьи представляли три жизненных идеала румынского народа:

1. Объединение всех румын,

2. Подъем крестьянского сословия через предоставление ему земли и политических прав,

3. Решение еврейского вопроса.

Две основных мысли образовывали ядро всех национальных публикаций того времени:

«Румынию – румынам, только румынам и всем румынам».

«Народный дух – это творческая сила человеческой культуры, а культура – творческая сила народного духа». A. К. Куза.

В глубоком благоговении я приближался к Яссам, которые каждый румын любит, понимает или, по крайней мере, должен увидеть.

В Яссах жили Мирон Костин, Богдан Петричейку Хашдеу, Михаил Эминеску, Ион Крянга, Василе Александри, Костаке Негри, Якоб Негруци, Михаил Когэлничану, Симион Бэрнуциу, Василе Конта, Н. Йорга, Ион Гаванескул. Здесь блистала, прежде всего, сильная личность профессора А. К. Кузы, который возглавлял кафедру политической экономии. Университет стал школой национализма, Яссы – городом великого румынского прорыва, наших национальных идеалов и стремлений. Город Яссы был велик из-за страданий 1917 года, когда король Фердинанд нашел здесь убежище в трудные дни, и велик из-за своей того, что по воле судьбы ему довелось стать городом объединения всех румын; великим также из-за его прошлого и его трагического настоящего, ибо город сорока церквей умирает забытым под безжалостным еврейским потопом. Построенные как Рим на семи холмах Яссы были и остаются вечным оплотом румынского духа.

Я приближался к этому городу осенью 1919 году полный почтения, очарованный его большой славой, одновременно, однако, в глубоком волнении, так как именно здесь я родился двадцать лет назад. И как каждый молодой человек я приближался со страхом вновь увидеть родную землю и поцеловать ее.

Я записался на юридический факультет.

Ясский университет, который закрылся во время войны, был вновь открыт уже целый год. Прежние студенты, которые возвращались теперь с фронта, сохраняли традиционную национальную линию студенческой жизни довоенного времени. Они были разделены на два лагеря: один под руководством Лабуска с философского факультета, другой под Нелу Ионеску с юридического факультета. Эту в численном отношении маленькую группу прямо-таки подавляли массы еврейских студентов, которые прибывали из Бессарабии и были агентами и пропагандистами коммунизма.

Профессора университета, за исключением маленькой группы, во главе которой стояли А. К. Куза, Ион Гаванескул и Корнелиу Шумуляну, были приверженцами тех же левых идей. Профессор Паул Буйор заявил однажды перед собранным румынским сенатом: «Свет приходит с востока», т.е. с той стороны Днестра.

Эта позиция университетских профессоров, воспринимавших национальную идею и национальную позицию как «варварство», влекла за собой то, что студенчество потеряло всякую ориентацию. Одни открыто поддерживали большевизм. Другие, большинство из них, полагали: «Что бы ни говорили, национальная эпоха проходит, человечество поворачивает налево». Группа Лабускa скатывалась к этому направлению. Группа Нелу Ионеску, к которой присоединился также и я, распалась, когда мы проиграли выборы.

Продвижению вперед антинародных идей, которые защищала сконцентрированная масса профессоров и студентов и поддерживали все враги Великой Румынии, не противопоставлялось никакое сопротивление из рядов румынского студенчества. Некоторые немногие, которые как мы еще пробовали удержаться на наших позициях, окружались презрением и враждебностью. Иначе настроенные сокурсники и те, у которых была «свобода совести» и принципы свободы, плевали нам вслед, если мы шли по улицам или по аудиториям. Они становились агрессивными, день ото дня все более агрессивными. Происходили собрания за собраниями с тысячами студентов, на которых пропагандировали большевизм, устраивали нападки на армию, юстицию, церковь и корону. Лишь единственное студенческое объединение сохраняло свой национальный характер: «Аврам Янку», союз буковинских и трансильванских студентов, под руководством студента Василе Ясински.

Университет, основанный в 1860 году, с его национальной традицией, стал очагом антирумынской враждебности.

Революция готовится

Такое положение сложилось не только в университете. Масса рабочего класса Ясс была заражена коммунизмом и готова к удару. На фабриках работали очень мало. Проходили многочасовые заседания комитетов, совещания, собрания. Мы находились в самом центре систематической акции саботажа, которая была подготовлена по определенному плану и следовала приказу: «Разрушайте, уничтожайте машины, создавайте всеобщую материальную нужду – она тогда сама приведет к началу революции!» Чем лучше исполнялся этот приказ, тем сильнее распространялась бедность. Голод отбрасывал угрожающие тени. Волнение в рядах рабочих масс росло. Каждые три-четыре дня на улицах Ясс происходили большие коммунистические шествия. От десяти до пятнадцати тысяч рабочих, голодных и подстрекаемых еврейскими преступниками из Москвы, двигались по улицам, пели «Интернационал» и кричали: «Долой армию!» «Долой короля!» Они несли транспаранты с надписями: «Да здравствует коммунистическая революция!», «Да здравствует Советская Россия!»

Если бы они теперь победили? Была ли бы у нас тогда хотя бы пусть даже и управляемая румынскими рабочими Румыния? Стали ли бы румынские рабочие хозяевами в стране? Нет, никогда! Они буквально на следующий день превратились бы в рабов самой подлой тирании еврейского талмуда. Великая Румыния рухнула бы через одну секунду. Румынский народ был бы искоренен без сострадания, убит или отправлен в Сибирь, безразлично, будь то крестьяне, рабочие или интеллектуалы. Отнятая у румын земля Марамуреш до Черного моря была бы колонизирована еврейскими массами. Здесь возникла бы настоящая Палестина.

Мы сознавали, что в те часы весы судьбы румынского народа качались между смертью и жизнью. Эту уверенность разделяли также и евреи, которые из глубокого тыла подталкивали румынских рабочих к революции. У них не было ничего общего с той тревогой, которая наполняла в те мгновения наши сердца. Они знали, чего они хотели. Только румынские интеллектуалы не знали этого. Интеллектуалы, которые были образованными людьми, и которые были призваны в тяжелые мгновения помочь народу найти правильный путь, не исполняли свой долг. Эти недостойные в те решающие часы утверждали с граничащей с преступлением неосведомленностью, что «свет приходит с востока». Кто должен был сопротивляться революционным группам, которые с дикими угрозами двигались по улицам всех городов? Студенты? Интеллектуалы? Полиция? Служба безопасности? Стоило им лишь услышать приближающиеся колонны, как они впадали в панику и исчезали.

Гвардия национального сознания

Дождливым вечером осенью 1919 года один друг в столовой ремесленного училища, где я был тогда педагогом, показал мне следующую газетную заметку:

««Гвардия национального сознания» сегодня, в четверг, в девять часов вечера на улице Александри, дом 3, проводит свое собрание».

Я немедленно поспешил туда с жаждой познакомиться с этой организацией, о вызове на бой которой против коммунизма я прочитал несколько месяцев назад.

В одной комнате на улице Александри, дом 3, которая была обставлена несколькими грубо сколоченными деревянными скамьями, я нашел только одного мужчину примерно сорока лет. Он недовольно стоял за столом и ждал, что люди появятся на совещание. Большая голова с грубыми чертами лица, сильные руки, тяжелые кулаки, фигура среднего роста. Это был Константин Панку, президент «Гвардии национального сознания».

Я представился и сказал, что я студент и хотел бы, чтобы меня как солдата приняли в гвардию. Он принял меня. Таким образом я принял участие в совещании. Присутствовали примерно двадцать человек: один наборщик, один студент, четыре механика из управления Государственных табачных фабрик, двое с государственной железной дороги, несколько ремесленников и рабочих, один адвокат и один священник. Обсуждалось развитие и подъем коммунистического движения на различных фабриках и кварталах, чтобы потом приступить к вопросам организации Гвардии.

С этого вечера моя жизнь разделилась на две части. Одна принадлежала борьбе в университете. Другая вместе с Константином Панку – борьбе в рядах рабочего класса. Я душевно привязался к Панку и оставался под его руководством вплоть до роспуска организации.

Константин Панку

Константин Панку, чье имя в те дни было на устах всех жителей обоих лагерей Ясс, не был интеллектуалом. Он был ремесленником, водопроводчиком и электриком. Он проучился четыре класса в народной школе. Панку обладал ясным и твердым мышлением и уже двадцать лет занимался рабочими вопросами. Уже несколько лет он был председателем профсоюза рабочих-металлистов. Как оратор он производил на массы глубокое впечатление. В своем сердце и совести настоящий румын, он любил страну, армию, короля. К тому же он был хорошим христианином. У него были мускулы борца, и он был силен как Геракл. Жители Ясс знали его уже давно.

Акция Панку длилась один год. Она росла вместе с большевистской опасностью и снова стихала со спадом этой опасности. Сначала это были только совещания, потом собрания, на которые приходили пять-шесть, даже десять тысяч человек. Собрания происходили в критическое время еженедельно в Зале Князя Мирчи, или под свободным небом на площади Униря (Объединения). Среди тех, кто регулярно брал слово, был также и я. Здесь я научился говорить перед массой. Несомненно, что «Гвардия национального сознания» растормошила национальное чувство румын в таком важном центре как Яссы в критическое время и соорудила тем самым прочную дамбу против коммунистического прилива.

Наша деятельность не ограничивалась одними Яссами. Мы путешествовали также в другие города. Кроме того, существовала регулярно выходящая газета «Constiinta» («Сознание»), которая со своим сигналом тревоги проникала почти во все города Молдовы и Бессарабии.

В рамках акции почти ежедневно происходили столкновения между обоими лагерями, неизбежные, кровавые столкновения. При этом у нас было много раненых.

Напряжение протянулось до весны. После двух больших достигнутых нами побед наступательная сила наших противников была ослаблена.

Мы занимаем управление табачными монополиями

К середине февраля 1920 года по всей стране говорили о всеобщей забастовке. Решительный бой приближался.

11 февраля около 12 часов дня в городе распространился слух, что в управлении табачными монополиями, где насчитывалось примерно тысяча рабочих, началась забастовка, поднято красное знамя, сорваны и растоптаны ногами портреты короля, и повешены фотографии Маркса, Троцкого и Раковского. Там избили наших людей, механики, которые входили в «Гвардию», были ранены.

В час дня мы, примерно сто человек, находились в нашем доме. Панку руководил обсуждением. Было предложение послать правительству телеграмму и потребовать вмешательства армии. Я считал, что мы все, которые присутствовали здесь, должны были идти к управлению табачными монополиями и, невзирая на опасности, убрать красное знамя. Мое предложение было принято.

Мы взяли наше знамя и в быстром темпе маршировали с пением песни «Desteapta-te Romane» («Проснись, румын!») по улицам, во главе с Панку. Поблизости от фабрики мы затоптали несколько коммунистических групп.

Мы вошли во двор фабрики. Мы проникли в здания. Я с нашим знаменем залез на крышу и прикрепил его наверху. Оттуда я начал говорить. Появилась армия и заняла фабрику. Мы с песнями вернулись назад в наш дом. Мы размышляли: наше быстрое вмешательство прошло хорошо. В городе сообщение о нашем поступке распространится с быстротой молнии. Забастовка тем не менее продолжится. Армия может, пожалуй, охранять знамя, но она не сможет снова заставить предприятие работать. Что делать? Тут у нас созрел план найти готовые к труду руки по всем Яссам.

Через три дня четыреста пришедших из всех кварталов Ясс рабочих устроились на фабрику, которая снова могла приступать к работе. Забастовка не удалась. Половина забастовщиков через две недели потребовала снова допустить их до работы.

Наша победа была велика. Первый шаг ко всеобщей забастовке был отбит. На этот раз планы еврейско-коммунистического консорциума были расстроены. Наш поступок нашел оживленный отклик в рядах румын и укрепил их мужество.

Трехцветный флаг развевается над мастерскими в Николине

Мастерские государственных железных дорог в ясском районе Николина представляли собой самый сильный коммунистический центр. Здесь находилось более четырех тысяч рабочих, полностью зараженных большевизмом. Кварталы вокруг этих мастерских были заполонены евреями. По этой причине руководитель Коммунистической партии в Яссах доктор Гелертер и его помощник Гелер соорудили именно здесь свой центр.

Не прошло и месяца с поражения в управлении табачными монополиями, когда был снова подан знак о начале всеобщей забастовки и решительного боя: над цехами было поднято красное знамя. Забастовка началась. Рабочие покидали свои рабочие места. Власти были бессильны.

Мы, расклеив плакаты, созвали всех румын на следующий день на собрание в Зале Князя Мирчи. После нескольких докладов мы с нашими знаменами вышли на улицу, и со всем собранием отправились в сторону Николины.

На площади Униря нас остановили полицейские и посоветовали не двигаться дальше, так как нас ожидало свыше пяти тысяч вооруженных коммунистов, и могло произойти большое кровопролитие. Мы с площади Униря повернули к вокзалу. Здесь мы подняли знамена на депо и на здании вокзала, захватили поезд, который стоял у платформы, и поехали в Николину. На вокзале Николина кто-то переставил стрелки, так что мы проехали на поезде вплоть до самих цехов. Цеха были пусты. На одном из зданий трепыхалось красное знамя. С румынским флагом в зубах, я влез наверх по вбитым в стену железным скобам. После некоторых трудностей – забираться пришлось на значительную высоту – я попал на крышу. Я поднялся и пополз до фронтона. Там я сорвал красное знамя и под неописуемым ликованием поставил румынский флаг на его место. С фронтона я говорил. По ту сторону стен накапливалась все увеличивающаяся масса коммунистов, которые принимали угрожающий вид. Возник адский шум: изнутри крики «Ура!», снаружи возгласы «Фу!» и проклятия. Я медленно спустился.

Теперь Панку дает команду на прорыв. В воротах коммунистические толпы перекрывают нам выход с возгласами: «Панку и Кодряну – выходите!» Мы проходим тридцать метров мимо толпы и направляемся к воротам, Панку в середине, справа один ремесленник, слева я. У нас руки в карманах, на револьверах, и мы идем вперед, не говоря ни слова. Стоящие у входа рассматривают нас молча. Теперь только лишь немного шагов разделяют нас. Я ежеминутно ожидаю услышать свист пули. Мы проходим прямо и решительно. Все-таки это необычное мгновение... Еще нужно пройти два шага... Тут коммунисты расходятся направо и налево и освобождают нам дорогу! Примерно в десяти метрах удаления мы идем в беззвучной тишине между их рядов. Мы не смотрим ни вправо, ни влево. Ничего нельзя услышать, даже дыхания.

За нами идут наши. Они тоже проходят, но теперь молчание переходит в бранные слова и угрозы. Тем не менее, до столкновения не доходит. Мы сплоченными рядами идем вдоль железнодорожных путей к вокзалу Ясс. Над цехами победоносно развевается румынское знамя...

Моральный успех этого действия огромен. «Гвардия национального сознания» – это тема разговоров дня. Предчувствие румынского пробуждения носится в воздухе. Железнодорожные поезда разносят это пробуждение по стране на все четыре стороны света.

У нас есть уверенность, что большевизм потерпит поражение. Перед ним поднялась стена осознания, которая предотвратит его распространение. Все дороги для его продвижения перекрыты.

Спустя некоторое время последовали также мероприятия правительства генерала Авереску, которые лишили большевизм всех шансов на успех.

Национально-христианский социализм

Национальные профсоюзы

«Гвардия национального сознания» была боевой организацией для уничтожения противника.

Вечерами 1919 года я часто беседовал с Панку. Я говорил ему:

Недостаточно только победить коммунизм, мы должны бороться за права рабочих. У них есть право на хлеб и честь. Мы должны бороться против жаждущих власти партий и создавать национальные рабочие организации, чтобы рабочий смог получить свои права в рамках государства, а не против государства.

Мы не позволим никому устанавливать на румынской земле какое-то другое знамя, кроме знамени нашей национальной истории. Насколько бы ни был прав рабочий класс, мы не можем позволить ему восставать над и против границ страны. Никто не может принять того, что в справедливой борьбе за хлеб насущный все, что создал двухтысячелетний труд усердного и смелого народа, будет опустошено и достанется в руки чужому народу банкиров и ростовщиков. Каждому – его право, но в рамках права его народа. Нельзя допустить, чтобы ради собственного права было разрушено историческое право народа, к которому ты принадлежишь.

Но мы так же мало можем допустить, чтобы под твоей защитой национальных лозунгов властолюбивый и эксплуататорский слой притеснял рабочий класс, буквально сдирая с них шкуру и беспрерывно повторяя лозунги: об отечестве – которое они не любят, о Боге – в которого они не верят, о церкви, которую они никогда не посещают.

Так мы принялись организовывать рабочих в национальные профсоюзы и даже создавать для них политическую партию «национально-христианского социализма». (В те времена я еще ничего не слышал об Адольфе Гитлере и о немецком национал-социализме).

Мы приступили к организации национальных профсоюзов. Я хочу привести здесь учредительный протокол одного такого профсоюза, который был опубликован в «Constiinta» в номере за 9 февраля 1920 года, чтобы дать картину национального сознания рабочего класса тех дней:

«Мы, нижеподписавшиеся, ремесленники, рабочие и служащие Государственной табачной фабрики R.M.S., собравшиеся сегодня, в понедельник, 2 февраля 1920 года, в доме Гвардии национального сознания на улице Александри, дом 3, под председательством господина К. Панку, активного председателя Гвардии, ввиду преступных намерений нескольких элементов, которые служат другим интересам, а не интересам своего народа, и ввиду пропаганды, которую они ведут, чтобы угрожать дальнейшему существованию народа, а также всем нам, которые на протяжении всей жизни должны бороться за ежедневный кусочек хлеба, единственное питание нас и наших детей, – мы честные и справедливые румынские рабочие, которого со знаменем нашего отечества хотим идти к его благу тем путем, который предписывают наивысшие интересы народа, и хотим положить конец враждебной пропаганде в наших рядах, приняли решение объединиться в национальном профсоюзе, для которого мы выбрали нижеперечисленное правление, а также представителя Гвардии национального сознания». Следуют 183 подписи.

«Руководители» румынского рабочего класса

«Руководители» коммунистических рабочих в Румынии не были ни румынами, ни рабочими.

В Яссах: Доктор Гелертер, еврей; Гелер, еврей; Шпиглер, еврей; Шрайбер, еврей, и т.д.

В Бухаресте: Илие Москович, еврей; Паукер, еврей, и т.д.

Вокруг них некоторое количество заблуждающихся румынских рабочих.

Если бы революция увенчалась успехом, то президентом республики, который опрокинул бы трон нашего славного короля Фердинанда, стал бы бухарестский еврей и коммунист Илие Москович. В 1919 году, когда в парламенте Великой Румынии все депутаты и сенаторы объединенных румынских провинций, охваченные святостью момента объединения, поднялись со стульев и отдали почести великому королю, увеличившему территорию страны, то этот Илие Москович отказался вставать и вызывающе остался сидеть.

Позиция еврейской прессы

Необходимо заклеймить и позицию еврейской прессы в те столь опасные для нашего народа мгновения. Каждый раз, когда румынский народ находился под угрозой своего существования, эта пресса поддерживала только те точки зрения, которые были на руку нашим врагам.

Однако с точно той же точкой зрения сразу начинали рьяно бороться, стоило ей только стать полезной румынскому движению обновления. Дни наших забот были для них днями радости, дни наших радостей – днями их скорби.

Свобода, в которой так сильно отказывают сегодня национальному движению, была в то время поднята до уровня догмы, так как ее целью было служить нашему уничтожению. Так еврейская газета «Adevarul» («Правда») 28 декабря 1918 года писала:

«... Если признать за социалистической партией право на свободную деятельность, то нельзя утверждать, что вместе с тем этой партии предоставляется какая-то привилегия. Какая бы партия ни желала устраивать демонстрации, всегда нужно гарантировать ей это право..».

В той же газете сообщалось:

«Ненависть всегда должна быть нашим стимулом в борьбе против партии убийц, которая правила при Ионе Брэтиану».

Стало быть, ненависть еврейства против румын одобряется. Ей содействуют и пользуются как средством борьбы. Но если румыны захотят защищать свои попранные права, то их борьбу изображают как ненависть, а потом уже ненависть считается признаком варварства, низкого образа мыслей.

О подстрекательстве еврейской прессы по поводу волнений информирует следующая статья из «Adevarul» от 11 октября 1919 года:

«Сумасшедшие! Где сумасшедшие?

Как говорилось, у нас слишком много умных людей и ни одного сумасшедшего. Однако мы нуждаемся в сумасшедших. Те в 1848 году были глупцами и искоренили тогда господство бояр... Сегодня нам тоже нужны сумасшедшие. С одними умными, которые каждый волосок могут разделить на четырнадцать частей, и даже после того не могут ни на что решиться, ничего не удастся сделать. Нам нужен хотя бы один сумасшедший, если не еще больше. Откуда мне знать, что каждый сумасшедший будет делать?...

Итак, требуется безумец. Безумцы – вперед!

Даже социалисты стали благоразумными. За ними действительно стоит партия и люди, которые никого не должны бояться. У никого из них нет страха, насколько я вижу. Но они также благоразумны. Так же как когда-то делал Иона Нэдежде, они вплоть до гроба придерживаются законного порядка. Гражданские и военные органы власти хотят оттолкнуть их от этого. Тщетно. Их тактика – это законный путь. Даже если в них стреляют, как 13 декабря 1918 года, даже если их бьют до полусмерти, социалисты протестуют с большим достоинством, но не отклоняются с законного пути.

Во всяком случае, мы сегодня нуждаемся в сумасшедших. Пусть выйдут вперед сумасшедшие, которые должны начать нелегальную и противозаконную акцию для устранения сегодняшнего положения..».

Против христианской церкви писал еврейский листок «Opinia» 10 августа 1919 года:

«Националисты Яссы начинают волноваться: Однако их слишком мало, и они еще и слишком бездарны.

Националисты основали «Гвардию национального сознания». Они издавали призывы. Они проводят собрания... Привлечены также шовинистические студенты. И неизбежные священники тоже появились...

В то время как повсюду церковь отделяется от государства и остается личным делом каждого отдельного человека, наши националисты призывают духовенство, чтобы развивать организованную и фундаментальную религиозную пропаганду...

Тогда появляется священник: с жестом кротости его рука берет народ за чуб и бьет его лбом по каменным ступеням церкви, пока он не потеряет сознание. Этого хочет Бог!

Сегодня эта ложь никого больше не ослепит. Напрасно националисты цепляют на руки трехцветные ленты. Напрасно интеллектуалы ведут травлю против евреев. Напрасно они подстрекают священников, чтобы те проклинали нас в церквях. Сегодня никто больше не боится их анафемы.

... Мы учим любви среди людей. И для тех дверей церквей, за которыми скрываются ненависть и месть, у нас не остается ничего кроме пинков».

И под заголовком «Процессия» та же еврейская газета «Opinia» 26 октября 1919 года подстрекала:

«Честное духовенство предоставило в распоряжение «Гвардии национального сознания» для ее маршей свои бороды, мантии и хоругви. Но роскошь иметь в своем распоряжении самого Господа Бога с его всем генеральным штабом, стоит денег. Мы требуем разделения государства и церкви. Мы ни за что не допустим, чтобы за счет выжатых из нас налогов взращивались мракобесие, «отказ от своего я» и «дух аскетизма», которые содействуют полицейскому режиму...

Купола церкви тяготеют на плечах человечества – четки тянут его вниз к земле.

Это будет пустой процессией. Музейные мантии двинутся по улицам, бриллиантовые скипетры и епископские шляпы... Кресты и ризы пройдут мимо нас. Бороды прокатятся мимо, ораторы с театральными жестами разорвут свою одежду на груди и покажут толпе свои кровавые ребра – они будут сосать губки с уксусом..».

Ясно, что отсюда до физического нападения на офицеров и до срывания погон был только лишь один шаг. Также только лишь один шаг оставался до разрушения церквей или их преобразования в конюшни и в кафе для диких садистских оргий евреев из редакций «Opinia», «Adevarul» и «Dimineatza» со всей их родней!

В тяжелый час судьбы нашего народа мы в колонках этих еврейских газет распознали всю ненависть и коварные махинации враждебно настроенного к нам народа, который поселился здесь из-за сочувствия и исключительно из-за сочувствия румын, и которого здесь терпели. У них не было никакого уважения к славе румынской армии и к многим сотням тысяч, которые погибли в нашей армии. У них не было уважения к христианской вере всего народа.

Не проходило ни дня, в котором они с каждой газетной колонки не капали бы яд в наши сердца.

Из чтения этих газет, когда мое сердце сжималось, я познакомился с истинными чувствами этих чужаков, которые они без препятствий открыли в одно мгновение, как только поверили, что мы повержены.

Всего за один год я усвоил так много антисемитизма, что его хватило бы мне на три средних продолжительности жизни.

Нельзя поразить народ в его самых святых чувствах, во всем, что любит и уважает его сердце, чтобы при этом не нанести ему самые глубокие и кровавые раны. Семнадцать лет прошло с тех пор, и эти раны все еще кровоточат.

Позвольте мне выполнить в этой связи мой святой долг и вспомнить ремесленника Константина Панку, того героя, который был передовым бойцом христианского рабочего класса, и под руководством которого я маршировал бок о бок с ним, до тех пор пока «Красная бестия», как он ее называл, не была разгромлена.

Яссы обязаны своим спасением от роковой судьбы этому человеку, его мужеству и его отваге.

Он умер больным и бедным, забытым и без помощи, посреди безразличного отечества и посреди города, который он своим сердцем и своей кровью защитил в самые тяжелые судьбоносные часы.

Первый студенческий конгресс после мировой войны

с 4 по 6 сентября 1920 года в Клуже

При большом воодушевлении от объединения всего румынского народа, достигнутого силой его оружия и жертвами, этот студенческий конгресс происходил в зале национального театра в Клуже (Клаузенбурге). Это была первая встреча молодых духовных сил народа, который был рассеян судьбой и бедами на все четыре стороны. Две тысячи лет несправедливости и страданий закончились.

Какое воодушевление! Какое святое волнение характеров! Сколько слез радости пролито!

Но как велико ни было воодушевление, столь же велика была и неясность нашего дальнейшего пути. Еврейство пыталось использовать эту неясность. С помощью нашептываний и нажима в министерствах, через масонов и политиков до самого конца оно старалось, чтобы в повестку дня конгресса был включен следующий пункт: принятие еврейских студентов в студенческие союзы. Вместе с тем оно пыталось превратить чисто румынские организации в румынско-еврейские. Опасность была велика: большевизм угрожающе стучал в двери. Существовала опасность в численном отношении оказаться прижатыми к стене еврейско-коммунистическими элементами в наших собственных организациях. По меньшей мере, в Яссах и в Черновцах положение было отчаянным.

Вопреки этой опасности руководители конгресса пошли на поводу этих махинаций. Молодые студенты очень легко поддаются влиянию, особенно если у них отсутствует вера. Их, вероятно, не так сильно можно дезориентировать настоящими материальными преимуществами, которые предлагают им, но зато можно добиться этого лестью, которую им говорят и перспективами блестящей карьеры, которые перед ними изображают.

Однако молодой студент должен будет отныне знать, что он, где бы он ни был, стоит на страже своего народа. Что он, если позволяет себя подкупить, окружить лестью или дает себя уговорить, покидает этот свой пост, совершает тем самым дезертирство и измену.

Наша маленькая группа из Ясс, которая объединилась с буковинской группой и была непобедима своей решимостью, два дня вела жесткую борьбу. В конце концов, она одержала победу! Конгресс отказался от предложения студенческого руководства и принял мое предложение после поименного голосования. Я думаю, конгресс принял это решение не из внутреннего убеждения, а под впечатлением решимости и непреклонности, с которой мы провели эту борьбу.

Черновицкое студенчество, численность которого не превышала шестьдесят человек, держалось прекрасно, как и наша маленькая ясская группа, в которой насчитывалось едва ли двадцать человек. Если причислить еще двадцать человек группы Чокины, тоже из Ясс, то мы боролись там два полных дня в соотношении сил 100 к 5000!

Наша тогдашняя победа решила все. Если бы наша точка зрения не победила, то студенческие союзы потеряли бы свой румынский характер и из-за соприкосновения с евреями неизбежно встали бы на путь большевизма.

Открытие Ясского университета осенью 1920 года

В то время как во всех других высших школах царило спокойствие, мы были обречены на вечную борьбу.

В первый раз в истории Ясского университета сенат объявил о начале лекций без предшествующего им богослужения. Чтобы понять нашу боль, нужно знать, что это торжество уже полвека беспрерывно было самым прекрасным праздником университета. На этом торжественном собрании появлялись весь сенат университета, все профессора, студенты, а также новые поступившие. Архиепископ Молдовы или викарий проводил в актовом зале университета службу и благословлял начало работы для культуры румынского народа. Теперь наш университет жестом своего сената отбросил этот обычай.

Хуже того: университет христианского города Яссы, самая значительная румынская высшая школа, объявила в те тяжелые часы борьбу против Бога и требовала устранения Бога из школы, учреждений, из всей страны.

Ясские профессора приняли враждебное к религии решение сената с большим удовлетворением за исключением некоторых немногих. Они приветствовали его как прогресс, который якобы освободил румынскую науку от «варварства» и «средневековых предубеждений». Коммунистические студенты ликовали. Ясское еврейство торжествовало. Только мы, немногие, спрашивали себя, полные боли: Как долго это еще продолжится, до тех пор, пока они не разрушат наши церкви и не будут распинать священников в их облачении на алтарях?

Мы, восемь национально настроенных студентов, которые находились в Яссах, напрасно стучали в двери многих профессоров, чтобы попробовать отменить принятое решение. Наши повторные просьбы оставались без успеха. Тогда мы в последний день приняли решение силой воспротивиться открытию университета.

Мы все спали на улице Сухупан, в доме № 4, центре нашей акции, чтобы оставаться вместе. В шесть часов утра я с Владимиром Фриму первым пошел к университету, в то время как другие должны были следовать за нами. Я закрыл задний выход университета и оставил там Фриму. Затем я написал красным карандашом листок, который прикрепил к главному порталу университета. Он звучал так: «Сим довожу до сведения господ студентов, так же как и господ профессоров, что университет откроется только после обычного богослужения».

Лишь позже прибыли другие товарищи – и многие слишком поздно!

В восемь часов утра начали появляться студенты. В главном портале я в полном одиночестве сопротивлялся только до половины десятого. К тому моменту примерно триста студентов собрались перед университетом.

Когда профессор математики Мюллер пытался проникнуть силой, я крикнул ему: «Когда вы стали профессором, вы клялись на кресте. Почему теперь вы выступаете против креста? Вы клятвопреступник, так как вы клялись чем-то, во что вы не верили, и теперь вы нарушаете эту клятву!»

В этот момент студенты, более трехсот, во главе их Марин, главарь коммунистов, навалились на меня, переступили через меня, открыли дверь и потащили меня в крытую галерею, где в дикой неразберихе они целых полчаса таскали меня по коридору туда-сюда и бросались на меня с палками и кулаками. Ни защита, ни сопротивление не были возможны. Я был затиснут в середину и получал удары и тычки со всех сторон. Наконец, они отпустили меня. В то время как я стоял в углу и размышлял над своим поражением, появились и остальные шесть товарищей.

Тем не менее, победа моих противников не была долговременной, так как короткое время спустя секретарь университета повесил следующее объявление: «Сообщаем всем, что ректорат принял решение считать университет закрытым до среды, и в этот день он откроется после богослужения». Это был большой успех, наполнивший нас самой глубокой радостью.

Два дня спустя, ранним утром в среду, весь город принимал участие в богослужении открытия в переполненном актовом зале. Все поздравляли меня. Профессор А. К. Куза произнес незабываемые слова. С того времени во мне укоренилась живая уверенность, которая никогда больше не покинет меня: тот, кто борется за свой народ и за своего Бога, даже если он будет совсем один, никогда не будет побежден.

В общественности Ясс эта борьба нашла живой отклик. Наши противники осознали, что большевизм не может продвигаться вперед без серьезных конфликтов, даже в том случае, когда почти все университетские профессора, пресса, еврейство и большинство рабочего класса дрались на его стороне, в то время как на другой стороне боролась только горсть молодых людей, которые не могли противопоставить этой силе ничего, кроме их бесконечно великой веры в будущее народа. Эти молодые люди воплощали сопротивление воли, которое стояло так же крепко, как скала в земле. Наши противники боялись не нас, а нашей решимости. Другие, христианские и румынские Яссы, воодушевляли нас и доброжелательно следили за нашими действиями.

Университетский год 1920/1921

Год, начавшийся при описанных выше обстоятельствах, был беспрерывной цепью борьбы и столкновений. Мы, боевые студенты, объединились в студенческий союз «Штефан Великий», председателем которого был выбран я. Отсюда мы атаковали наших противников и добивались одной победы за другой.

В самом университете собрания стали невозможны. Большинство студентов были настроены коммунистически или хотя бы симпатизировали коммунистам. Они все же не продвинулись вперед, так как наша группа, насчитывавшая едва ли сорок человек, всегда была на месте. Мы всегда атаковали и не терпели распространения коммунистических идей и махинаций.

Всеобщая забастовка, которую коммунисты пытались организовать в связи с арестом коммунистического студента Шпиглера в Ясском университете, провалилась через два дня. Наша группа заняла столовую и мешала забастовщикам войти в столовую по принципу: «Кто не работает, тот не ест». Усилия ректора и профессоров, чтобы мы дали, все-таки, этим студентам возможность поесть, остались безуспешными.

Наша группа вступила в борьбу также с еврейско-коммунистической прессой. Конечно, мы сами не владели прессой, чтобы вести эту борьбу на пути печатного слова. После нескольких наглых статей о короле, армии и церкви наше терпение лопнуло. Мы проникли в помещения редакций и типографии газет «Lumea» и «Opinia» и сломали печатные машины, выплевывающие яд и мерзость.

Разумеется, мы вызывали беспорядки. Но эти беспорядки должны были предотвратить другие, гораздо более опасные и никогда больше не исправимые беспорядки, которые подготавливались наемниками коммунистической революции в этой стране.

Все это должно было сделать меня предметом их мести. Еврейская пресса набросилась на нас. Острый ответ на это был необходим.

Однажды мы встретили на улице редакторов «Opinia». После того, как я потребовал от них удовлетворения за их оскорбления, мы вступили в жестокий спор и, наконец, в рукопашный бой. Моих противников хорошенько поколотили до синяков.

На следующий день все газеты Ясс накинулись на меня: «Opinia», «Lumea» и «Miscarea».

Навсегда исключен из Ясского университета

Эта история стала широко известна. Сенат университета вмешался и, не выслушав меня, исключил навсегда из Ясского университета. Наконец, университет и город Яссы должны были избавиться от надоедливого нарушителя спокойствия, который уже два года мешал еврейско-коммунистическому «миру» и возражал против всех революционных попыток, которые хотели устранить короля, испепелить церкви, расстрелять офицеров и убить сотни тысяч румын.

«Элементами порядка и легальности» для сената университета были коммунисты. Я же, напротив, был возмутителем спокойствия и помехой этому порядку.

Деканат юридического факультета

Их планы, тем не менее, потерпели крах. Дошло до невиданного в истории нашего университета события: Юридический факультет был возмущен решением сената, и с профессорами Кузой, деканом, Кантакузино и Александреску во главе выступил против него. Но все попытки факультета смягчить ярость сената оставались, однако, безуспешными. Сенат упрямо придерживался установленного им наказания.

В ответ на это юридический факультет отозвал своего представителя из сената, не подчинялся далее его решениям и объявил себя независимым. Деканат сообщил мне, что я могу дальше посещать лекции, так как коллегия профессоров юридического факультета отказалась признать решения сената университета. Таким образом я по-прежнему оставался студентом Ясского университета. Вследствие этого инцидента юридический факультет три года не посылал своего представителя в сенат университета. Конфликт продолжался много лет и тянулся еще и после моего ухода университета.

Когда я позже выдержал государственный экзамен, ректорат отказался вручить мне диплом. Он отказывается сделать это до сегодняшнего дня. Для принятия в палату адвокатов и для продолжения моей учебы за границей мне служила лишь выданная юридическим факультетом справка.

С начала учебного года в 1921 году в еврейско-коммунистических рядах можно было наблюдать отступление как последствие неудовлетворительного руководства. Нигде больше не оказывались попытки сопротивления. Большинство новых студентов услышали о нашей борьбе и горели желанием маршировать вместе с нами. Едва прибыв, они целыми толпами приходили записываться к нам.

Председатель Союза студентов-юристов

Осенью этого года я был избран председателем Союза студентов-юристов. Сенат университета не хотел утверждать мой выбор под тем предлогом, что я исключен. В ответ на это я утвердил себя сам.

Союз студентов-юристов, как все остальные союзы университета, преследовал научную цель в смысле дополнения и углубления специальных знаний. Он еженедельно проводил заседания. Студент докладывал о каком-то юридическом учебнике, за этим следовали обсуждения. Я сохранил это правило, но я ввел новшество: все эти работы и рефераты должны были заниматься еврейским вопросом в свете науки.

Зачитывались работы о еврейском вопросе, вышедшие в Румынии и за границей, о международном еврействе, о происхождении и развитии этой проблемы. Мы изучали средства борьбы, которые применялись против нас, еврейский дух и еврейский образ мыслей, и сами искали средства борьбы и средства защиты. За каждым изложением следовали обсуждения и дополнения и, наконец, краткое резюме обработанного, так что каждый мог покидать заседание просвещенным. В следующем процессе этих заседаний мы пытались проводить практически:

1. Распознавание еврейского духа и еврейского образа мыслей, которые шаг за шагом проникали в мышление и мироощущение большой части нашего народа.

2. Обеззараживание нашей собственной души, радикальное искоренение всего еврейского из нашего мышления, наших учебников, литературы, из учения наших профессоров, из докладов, театров и кино.

3. Распознавание и разоблачение скрытых под различными формами еврейских планов. У Румынии есть политические партии, которыми руководят румыны, но через которые говорит еврейство. У нас есть румынские газеты, в которых пишут румыны, но из которых, однако, пишет еврей в своих интересах. У нас есть румынские ораторы и румынские писатели, которые используют румынские слова, пишут и говорят по-еврейски.

Мы узнали в ходе нашей работы, что румынский народ впервые в истории столкнулся с народом, который как свойственное ему оружие применял коварство и ложь для борьбы на уничтожение. Румын не знал ничего, кроме открытой борьбы. Против новых еврейских приемов он был беззащитен. Мы узнали, что все зависело от того, чтобы точно узнать нашего врага. То, что в тот самый момент, когда мы разгадали его до последнего, мы тем самым его и победили.

Целый год эти заседания происходили регулярно. Все больший круг студентов всех факультетов приходил на наши заседания, так что студенческий союз почти полностью утратил свою первоначальную форму. Все студенчество собиралось вокруг деятельности Союза студентов-юристов. Аудитория стала слишком мала для той массы студентов, которая хотела принимать участие в наших заседаниях.

Особенно бессарабские студенты появлялись во все большем количестве. Через полгода нашей деятельности мы испытали настоящее чудо: три четверти всех студентов-христиан из Бессарабии очнулись, чувствовали себя призванными к новой жизни и познали духовный прорыв. Вскоре они уже были самыми преданными солдатами нашей борьбы и с их верностью и товариществом, с их духовной чистотой и духом самопожертвования поднимались на вершину движения, которое теперь начало побеждать. Мы никогда не забудем этого мгновения, когда мы заключили боевое братство и дали клятву бороться за наше христианское отечество против еврейства. Теперь мы, которые еще вчера боролись друг с другом, обнялись как братья.

Направление наших заседаний определяли труды наших бессмертных классиков: Богдана Петричейку Хашдеу, Василе Конты, Михаила Эминеску, Василе Александри и других, но прежде всего, книги и лекции профессора Кузы, работы профессора Паулеску и лекции профессора Гаванескула о национальном воспитании.

Все работы профессора Кузы мы читали не один, а по три и четыре раза, и тщательно и основательно прорабатывали их. Особенно его лекции о политической экономии, которые с высоты науки занимались еврейским вопросом и призывали всех румын принять, наконец, всерьез эту самую тяжелую проблему современности, были нашим руководством. Мы, румыны, гордимся тем, что Куза, один из лучших знатоков еврейского вопроса в мире, был именно румыном. Мы обязаны ему тем, что разгадали все махинации еврейства. Его лекции стояли на редкой духовной высоте, и все студенты слушали их с необычайным вниманием. Самая большая аудитория юридического факультета всегда была слишком мала. На долгое время в Ясском университете не будет другого преподавателя, национальные доклады которого вызовут подобный интерес.

В это время жизнь многих из наших рядов приобретала более глубокий смысл, чем будничные интересы. Это была борьба за наш народ, само существование которого находилось под угрозой.

Посещение Черновицкого университета

В других высших школах царило спокойствие. Только в Черновцах весной 1921 года началась борьба за румынский театр. Она закончилась победой студентов. Весной 1922 года мы от Союза студентов-юристов организовали визит ясских студентов в Черновцы. Профессора и студенты приняли нас с радостью. Нас было больше ста, и мы в течение трех дней нашего пребывания ничего другого не делали, кроме как провозглашали нашим черновицким коллегам ту новую веру, которая уже запустила такие глубокие корни в наши сердца.

Это не было тяжелым заданием. Черновцы с их еврейскими улицами и находящейся в еврейских руках торговлей, с их покинутыми церквями, переполненной чужаками землей и лишенным прав румынским населением еще больше чем Яссы страдали от еврейского засилья. Коротко говоря, нас связали прочные узы, исходящие из нашего страстного желания стать однажды народом чести и силы и быть хозяевами своей судьбы и своей страны!

Эти узы стали еще прочнее, когда представители Черновцов нанесли нам ответный визит в следующем месяце. Тут я познакомился с Тудосе Попеску, тем великолепным типом молодого бойца со смелыми чертами бунтаря, который позже стал ведущей фигурой в нашем студенческом движении и сегодня покоится на скромном кладбище под забытым крестом.

1 апреля 1922 года появился двухнедельник «Apararea Nationala» («Национальная оборона»), который издавали профессора Куза и Паулеску. Можно представить, что означало появление этого журнала для нашего мира идей и для наших дискуссий. В этом журнале мы находили все средства, нужные нам для нашего полного просвещения. Вся молодежь читала статьи профессоров Кузы и Паулеску с почти религиозным усердием, и всюду в рядах студентов, также в Бухаресте и Клуже, эти статьи находили большой резонанс. Первое и пятнадцатое число каждого месяца были для нас сплошными днями радостей. Из отдельных номеров этого журнала у нас образовывался арсенал, откуда мы брали наше оружие, которым в пух и прах разбивали аргументы еврейской прессы.

Основание «Объединения студентов-христиан»

20 мая 1922 года мы собрались в более тесном кругу и провозгласили студенческий союз Ясс, который еще находился в руках наших противников и поддерживался ректоратом, распущенным, и основали «Объединение студентов-христиан», которое существует еще и сегодня. Мы в свое время как маленькая группа решились на прорыв, собрали вокруг себя круг студентов и позже взяли в свои руки Союз студентов-юристов. Теперь, наконец-то, из нашей жесткой неуступчивости возникал настоящий студенческий союз под наименованием «Объединение студентов-христиан», который привлек к себе радостные сердца ясских студентов.

Теперь после трех лет борьбы, в которых огонь столь многих испытаний так крепко внутренне спаял нас, приближался день моего прощания с университетом, со студенческой жизнью и с соратниками. Грусть наполняла мою душу. Оставался еще один месяц до государственного экзамена, и, все же, я никак не мог смириться с мыслями, что мне придется оставить все, что мы, товарищи 1919 года, нашедшие столь прочную душевную общность друг с другом, должны будем разойтись в разные стороны и потерять друг друга, каждый в другом углу страны.

Я определил Саву Мэрджиняну своим преемником в Союзе студентов-юристов, а Илие Гырняцу – будущим председателем «Объединения студентов-христиан». Затем мы, 26 товарищей, которые чувствовали себя сильнее скрепленными друг с другом, дали торжественную клятву и обещали и дальше продолжать бороться за веру, которая соединила нас здесь в университете. Мы составили эту клятву письменно, подписали ее и положили документ в бутылку, которую закопали. После того, как я выдержал государственный экзамен, я со следующей группой, уже из 46 человек, которые позже включились в борьбу, дал другое торжественное обязательство. Я пригласил их всех в Хуши, где мы четыре дня проводили обсуждения и определяли нашу будущую деятельность вплоть до последних отдельных деталей. Здесь также мой отец неоднократно разговаривал с моими товарищами и поддерживал в них дух борьбы и мужества. Когда мы расстались, каждый унес с собой в сердце глубокое стремление к лучшим и более справедливым дням для нашего народа. Торжественное обещание звучало так:

«Ввиду тяжелого положения нашего народа, существованию которого в самой серьезной степени угрожает другой народ, который путем ростовщичества отобрал себе наше имущество и стремится захватить управление страной в свои руки.

Чтобы наши потомки не были когда-либо из-за нужды и бедности изгнаны из собственной страны, и не должны были скитаться по чужим землям, и вместе с тем наш народ не истек кровью под тиранией чужой нации:

Мы, нижеподписавшиеся студенты Ясского университета решили непоколебимо объединиться вокруг нового и святого идеала: защиты отечества от еврейского порабощения.

Чтобы осуществить этот идеал, мы создали в Ясском университете Объединение студентов-христиан. С этим идеалом в сердце мы сегодня покидаем университет.

Мы считаем нашим первым долгом чести всюду и в любое время бороться за наше право и за находящуюся под угрозой жизнь нашего народа. Поэтому мы, собравшиеся сегодня, в субботу, 27 мая 1922 года, берем на себя обязательство всюду пронести с собой тот огонь, который воспламенил нас в молодости, и зажигать факел правды во всех угнетенных душах, факел права нашего народа на свободную жизнь во всех провинциях нашей страны. Объединение студентов-христиан должно оставаться также отныне центром нашей общей борьбы. Через восемь лет, т.е. в 1930 году, мы все хотим встретиться 1 мая в Ясском университете.

Мы обращаемся с нашим словом ко всем поколениям студентов, которые пройдут через это объединение, и которые готовы принести весь свой труд на алтарь отечества, прибыть в этот день общей встречи в Ясский университет.

27 мая 1922 года.

Корнелиу Зеля Кодряну, Хуши».

Следовали 44 другие подписи.

В конце учебы в университете

Оставшись один, я еще раз в уме перелистал те три университетских года. Я задал себе вопрос: Как было возможно, что мы преодолели так много преград, что мы победили закоренелые воззрения и волю многих тысяч людей, смогли справиться с университетскими сенатами и сокрушить дерзость враждебной прессы? Были ли у нас деньги, чтобы набрать наемников, издавать газеты, предпринимать путешествия и вести настоящую войну? У нас не было ничего!

Когда я бросился в свой первый бой, я сделал это не потому, что меня кто-то попросил об этом. Я также не сделал это по чьему-то совету или решению, исполнение которого как бы доверили мне. Я даже не сделал это под давлением длительной внутренней борьбы или глубоких размышлений, которые поставили бы мне эту задачу.

Ничего подобного! Я сам не мог бы сказать, как я попал в борьбу. Вероятно, со мной произошло то же самое, что и с человеком, который идет себе по улице, полный своих забот, планов и мыслей, и внезапно видит, как пламя вырывается из дома, сразу же сбрасывает свой пиджак и спешит на помощь оказавшимся в пожаре людям.

Это был приказ сердца, который гнал меня вперед, из инстинкта самообороны, который дан даже червю. Но не из личного инстинкта самосохранения, а из инстинкта защиты народа, к которому я принадлежу.

Так произошло, что у меня все время была ясная уверенность, что за нами стоит весь народ, со всеми живыми и колоннами армий погибших за свою страну мертвецов, со всем его будущим, что через нас борется и говорит народ, что войско противников, как бы велико оно ни было, перед этой исторической целостностью лишь только горстка человеческих остатков, которую мы разобьем и победим.

По этой причине потерпели поражение наши противники, во главе с неразумным университетским сенатом, который полагал, что борется против кучки взбалмошных юношей, но в действительности боролся и ранил свой собственный народ.

Существует закон природы, который ставит каждого на свое место. Все те, которые возмущались против законов природы, от Люцифера вплоть до наших дней, все эти бунтовщики, которые часто были очень умны, но всегда лишены мудрости, гибли, как пораженные молнией.

В рамках этого закона природы, этого мудрого положения вещей, каждый может бороться, да, у каждого есть право и долг бороться за лучшее существование. Вне этого положения, против него или поверх его никто не может действовать безнаказанно и не потерпеть поражения. Кровяное тельце должно оставаться в рамках человеческого организма и на службе ему.

Однако возмущением было бы не только, если бы кто-то отдельный выступил против организма, но и тогда, когда он преследовал бы только свои интересы. Если бы он хотел удовлетворять только себя самого, если он не ощущал в себе более высокой цели и идеала, чем только самого себя. Если бы он стал – одним словом – своим собственным Господом Богом.

Отдельный человек должен быть в рамках и на службе своего народа. Однако, народ пребывает в рамках и на службе Бога и божественных законов. Тот, кто понимает это, останется победителем, даже если ему придется бороться в одиночку. Тот, кто этого не понимает, должен пасть.

Мною овладела эта мысль, когда я оканчивал мой третий год в университете.

Что касается нашей организации, то мы с самого начала связали себя принципом субординации и дисциплины. Мы упразднили демократическую систему, не из разумных соображений или из теоретических размышлений. Отрицание всех мыслей о господстве большинства и так уже было у нас в крови с самого первого момента. С самого начала всегда руководил я. Единственный раз за три года я был избран: когда меня сделали председателем Союза студентов-юристов. В течение всего остального времени не меня избирали руководителем, а всегда я выбирал себе соратников. Я никогда не основывал комитеты, никогда не ставил на голосования какие-нибудь предложения. Всякий раз, когда я чувствовал, что это было необходимо, я спрашивал совета; но я всегда принимал последнее решение сам, и также всегда брал на себя полную ответственность. Поэтому наша маленькая группа была всегда прочной единицей. Не было у нас лагеря с разделенными мнениями, большинством и меньшинствами, которые грызлись бы между собой из-за вопросов практики и теории.

У всех других это было не так. Поэтому они всегда и терпели поражения.

Непоколебимая вера, которая как факел все время пылала в наших сердцах и указывала нам дорогу, строгая дисциплина, решимость в борьбе и четкая, рассудительная подготовка наступления, к этому еще благословение Бога и отечества, все это содействовало нашим победам в течение тех трех лет борьбы.

Лето 1922 года

Лето 1922 принесло беспорядки. На сценах румынских национальных театров в молдавских городах труппа «Kanapof» начала представлять пьесы на еврейском языке (идиш). Наша молодежь увидела в этом опасность: это было первое начало отчужденности театров, которые должны были служить, все же, национальному и моральному воспитанию румынского народа. Вытесненным из торговли, вытесненным из промышленности, вытесненным эксплуатацией румынских полезных ископаемых, вытесненным из сферы прессы, нам, румынам, довелось бы также пережить изгнание нас со сцен наших же национальных театров. Сцена вместе со школой и церковью может снова пробудить опустившуюся нацию к осознанию ее прав и ее исторической традиции. Сцена может подготовить народ к освободительной борьбе и способствовать ей. Неужели и эту возможность тоже могли бы отобрать у нас?

Наши театры, которые были созданы на деньги румын и их трудом, должны были служить евреям, чтобы призывать темные силы в борьбе против нас и давать им поддержку. С другой стороны, они давали бы нам, румынам, с наших же румынских сцен такую духовную и умственную пищу, которая должна была привести к крушению и к национальному и моральному уничтожению нашего народа.

Долгом и обязанностью правительства, каждого органа власти, а также профессоров было бы ввиду этой агрессии против наших театров провести соответствующие мероприятия. Ничего подобного! Лишь молодежь, которая была готова принимать удары и бесчисленные оскорбления, и нигде не находила поддержку, защищалась насколько могла.

Эта борьба ясской студенческой группы за театр велась во всех городах: в Хуши, Васлуе, Бырладе, Ботошани, Пашкани и других, и всюду их поддерживали ученики гимназий. Они проникали в битком набитые евреями театральные залы, бросали все, что попадало им в руки, в актеров и прогоняли их таким образом с румынских сцен.

Это было нецивилизованно, некоторые, вероятно, скажут. Может быть, это и так. Но цивилизованно ли, когда чужой народ медленно вытесняет другой, шаг за шагом, от всех его благ? Цивилизованно ли, если эта чужая нация отравляет культуру? Было ли у средств, которые применялись евреями в России, хоть что-то общее с цивилизацией? Цивилизованно ли убивать миллионы людей без какого-либо судебного производства? Цивилизованно ли сжигать церкви или превращать их в кабаре?

Каждый должен защищаться от таких нападений, насколько его слабые силы еще позволяют это. С помощью прессы, если он владеет газетой; с помощью органов власти, если они еще румынские; словом, если кто-то его слышит; наконец, и силой, если все молчат и ничего иного больше не остается. Труслив и недостоин тот, кто не защищает свою страну из-за продажности или трусости.

Как бы это теперь не называли, борьба эта была пламенным протестом. Это был единственный протест посреди трусливого, страшного молчания. На следующий день товарищи возвращались с ранами и шишками, так как это отнюдь не мелочь, когда маленькая группка из 15 молодых людей проникает в театр, в котором сидят три-четыре тысячи евреев. Прежде всего, они возвращались домой, страдая от потоков оскорблений и насмешек со стороны их собственных соплеменников, румын.

Часто я спрашиваю себя: что это было, что поддерживало нашу маленькую группу перед лицом так многих ударов и поруганий, которые прибывали отовсюду? Мы ни с той, ни с другой стороны не получали никакой помощи. В этой борьбе против всего мира мы находили источник энергии в нас самих, в нашей твердой вере в то, что находимся на линии нашей национальной истории, на стороне всех тех, кто боролся за наш народ и отечество и страдал и погиб как мученик.

В Германии

Осенью 1922 года я вернулся в Яссы. Там я объявил товарищам о своем давнишнем желании поехать в Германию, чтобы завершить там свою учебу на экономиста и в то же время, хоть немного, донести до заграницы наши идеи и нашу веру. Из наших основательных занятиях еврейским вопросом мы ясно узнали, что еврейский вопрос носит международный характер, и что, следовательно, также и борьба с еврейством должна происходить по общему международному плану, что полного решения этой проблемы можно достичь только общим действием всех христианских народов, которые узнали еврейскую опасность.

Но у меня теперь не было ни денег, ни одежды. Товарищи достали мне костюм и заняли у инженера Григоре Бежана в 8000 лей, которые они хотели выплачивать ежемесячно в равных частях, каждый по мере всех своих возможностей. С ссуженными деньгами, это было примерно 200 марок, я поехал в Берлин, товарищи, которые оставались дома, чтобы продолжать борьбу, проводили меня до вокзала.

Когда я приехал в Берлин, два друга, студенты Балан и Зотта, очень помогали мне. Меня зачислили в Берлинском университете. В день зачисления я надел мой румынский национальный костюм и именно в нем явился на этот торжественный праздник, где ректор по старому обычаю пожимает руку каждому новому студенту. В моем румынском национальном костюме я стал центром всеобщего любопытства в залах университета.

Читателя этих строк особенно заинтересуют два вопроса о Германии 1922 года: сначала тогдашнее общее положение империи, а затем состояние антисемитского движения.

Раны, которые нанесла едва закончившаяся мировая война, и которые поставили Германию на колени, кровоточили. Экономическое бедствие накрыло Берлин и всю страну. Я испытывал неистовое и катастрофическое падение марки. Не хватало хлеба. Не хватало пищевых продуктов. Не хватало работы в рабочих кварталах. Сотни детей бродили по улицам и умоляли прохожих о помощи. Люди, которые владели деньгами и имуществом, за несколько дней стали нищими.

Но те, кто владели землей и домами и продавали их в надежде на хорошую сделку и огромную прибыль, за несколько дней полностью превращались в бедняков. Еврейский капитал, как немецкий, так и зарубежный, проворачивал выгодные сделки. С несколькими сотнями долларов можно было стать собственником целого многоквартирного дома с более чем пятьюдесятью квартирами. На всех улицах кишело еврейскими маклерами, которые совершали подлые сделки.

Товарищами по несчастью этого большого бедствия были также некоторые иностранцы, к которым я мог причислить и себя, так как у меня не было ни пфеннига. Общая нужда заставила меня покинуть Берлин незадолго до Рождества и переселиться в Йену, где жизнь была дешевле. Там дух дисциплины, рабочая сила немецкого народа, чувство долга, его точность, его жесткая сила сопротивления и вера в лучшие времена, вопреки всему горю и всей нужде, в которой он находился, произвели глубокое впечатление на меня. Это энергичный, здоровый народ. Я видел, что он не позволил бы себя свалить, и что он вопреки всем трудностям, которые как тяжелый камень тяготели над ним, с невиданными силами возродится к новой жизни.

Что касается теперь антисемитского движения, то тогда в Германии было несколько противостоящих евреям организаций, политических и чисто духовно-научных, с многочисленными газетами, листовками и значками. Однако все они были слабы. Студенты Берлина и Йены терялись в сотнях союзов и насчитывали только очень немного антисемитов в своих рядах. Широкая масса студентов еще едва ли осознавала эту проблему. О большом антисемитском движении среди студентов, или, по крайней мере, об умственном понимании этой проблемы, как мы пробовали это в Яссах, здесь не было и речи. У меня в Берлине в 1922 году было много бесед со студентами, которые сегодня определенно являются восторженными национал-социалистами. И я горжусь тем, что был их учителем в антисемитских вопросах. Те твердые факты и сведения, которые я собрал в Яссах, я теперь передавал им.

Я впервые услышал об Адольфе Гитлере в середине октября 1922 года. Тогда я общался с одним рабочим на севере Берлина, который изготавливал свастики. Мы были в хороших отношениях друг с другом. Его звали Штрумпф, и он жил на улице Зальцведлер Штрассе, дом 3. Однажды он сказал мне: «Поговаривают об антисемитском движении, которое началось в Мюнхене. Его глава, кажется, один молодой 33-летний художник, по имени Гитлер. У меня такое впечатление, что это тот человек, которого мы, немцы, ждем уже давно». То, что предвидел этот рабочий тогда, осуществилось.

Я еще сегодня восторгаюсь его дальновидным, уверенным инстинктом, который позволил ему как бы чувствительными щупальцами его души, среди миллионов людей, и не зная его лично, уже за десять лет узнать в Гитлере человека, который должен был в 1933 году добиться великолепной победы и в одиночку объединить под своим руководством весь немецкий народ.

Также в Берлине и почти в то же время я услышал о мощном фашистском прорыве: марше на Рим и победе Муссолини. Я радовался этому, как будто это была победа моего отечества. Есть прочные узы симпатии между всеми теми, кто в разных странах служат своим народам, так же как тесная связь существует и между всеми теми, кто работает над уничтожением народов.

Герой Муссолини, который растоптал ногой ядовитого дракона, принадлежал к нашему миру. Поэтому гидра набрасывалась также на него, готовя его смерть. Для нас, других, он был сияющей звездой, которая наполняла нас радостной надеждой. Он был для нас живым доказательством того, что гидру можно победить, подтверждением наших собственных перспектив победы. «Вы слишком рано радуетесь. Муссолини не антисемит», шипела нам в ухо еврейская пресса. Какое вам дело до нашей радости; однако, спросим мы вас: Из-за чего же его победа так сильно сердит вас, если он не антисемит? Почему еврейская пресса всего мира осуществляет такие сильные нападки на него? Если бы Муссолини жил в Румынии, он должен был бы непременно быть антисемитом, так как фашизм, в первую очередь, означает защиту собственного народа от всех опасностей, которые его подстерегают. Он означает устранение всех этих опасностей и открытие свободной дороги, которая ведет народ к свойственной его духу жизни и к гордому величию. В Румынии фашизм не мог бы значить ничего другого, кроме как устранение всех опасностей, которые грозят румынскому народу. Это означает, однако, устранение еврейской опасности и открытие свободной дороги к жизни и величию, на что у румын есть полное право.

Еврейство пришло к власти в мире через масонство, а в России через коммунизм. Муссолини в своей стране отрубил обе эти головы еврейской гидры, которые грозили Италии смертью. Также и по еврейству был нанесен удар путем уничтожения позиций, которые оно занимало. У нас тоже необходимо было разрушить его бастионы: еврейскую массу, коммунизм и масонство. Мы, румынская молодежь, в общем, противопоставляем эти мысли еврейским попыткам испортить нам радость от победы Муссолини.


СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

10 декабря 1922 года

Я еще находился в Йене, когда получил известие, что все румынское студенчество всех университетов поднялось для борьбы. Эта неожиданная, сплоченная демонстрация румынской молодежи была как бы началом извержения вулкана из глубин народа. Это началось в Клуже (Клаузенбурге), в сердце Трансильвании, которая снова и снова занимала решительную позицию, когда для нации наступали тяжелые времена. Затем движение вспыхнуло с большой силой почти одновременно во всех университетах.

3 и 4 декабря в Бухаресте, Яссах и Черновцах прошли большие уличные демонстрации. Все румынское студенчество встало как в час великого поворота. В тысячный раз эта раса и эта земля, которая так часто находилась под угрозой в течение столетий, бросали свою молодежь навстречу опасности, чтобы вновь спасти свое собственное существование.

Это был великий момент общего воодушевления, без предыдущей подготовки, без каких-либо «за» и «против», без решений, которые принимали в комитетах, без того, чтобы студенты из Клужа хотя бы знали студентов из Ясс, Черновцов и Бухареста. Как вспышка дошел он до всех, как молния темной ночью, которая перед глазами всей молодежи осветила линию жизни ее народа. Эта линия ярко и прямо проходит сквозь всю нашу историю и непрерывно продолжается в будущем нашего народа. Она показывает нам путь жизни и чести, на который мы должны вступить, мы и наши потомки, если мы хотим жизни и чести для нашего народа.

Все поколения каким-то образом должны равняться по этой линии. Они могут приближаться к ней или удаляться от нее. И исходя из этого, они также принесут своему народу либо максимум жизненной силы и чести либо максимум бесчестья и стыда.

Случается, что к этой наивысшей линии жизни поднимаются только отдельные люди, что их поколение не следует за ними. Тогда только они одни и есть народ. Они поднимают голос от его имени, так как на их стороне стоят миллионные армии павших и мучеников прошлого, и на их стороне стоит грядущая новая жизнь народа.

Здесь никакой роли не играет большинство и его мнение, даже если бы оно составило хоть 99%. Так как не мнение большинства определяет линию жизни народа. Большинство может только приближаться к этой линии или удаляться от нее, в зависимости от состояния своего национального чувства и своей жизненной силы или в зависимости от состояния своей запущенности и своего национального упадка.

Наш народ жил не в миллионах рабов, которые сгибали свои шеи под ярмом иностранцев, а в Хории и Авраме Янку, в Тудоре и в Янку Жиану и во всех гайдуках [Хория, Аврам Янку, Тудор и Янку Жиану – румынские герои освободительного движения, которые поднялись против венгерского и греческого угнетения. Гайдуки – это повстанцы, партизаны. Прим. нем. перев.], которые не покорялись чужому игу, а забрасывали ружье за спину, уходили в горы и брали с собой честь и святой огонь свободы. Через них наш народ говорил тогда, не через трусливое или тем более «благоразумное» большинство. Побеждают ли эти немногие или погибают, ничего не меняется. Так как, даже если они умирают, то, все же, весь народ живет в их смерти и добывает себе новую честь из ее чести, они сверкают во все времена как сияющие образы, которые возвышаются на горных вершинах и в сумерках заливаются последними солнечными лучами, в то время как на широкие долины к их ногам спускается ночь забвения и смерти. В историю народа не войдет тот, кто будет жить или победит и при этом покинет линию жизни народа, а только тот, кто останется на этой линии, и совершенно не имеет значения, победит ли он сам или погибнет!

Так как эту линию жизни однажды Бог определил для каждого народа. Румынские студенты увидели эту линию жизни своего народа 10 декабря 1922 года. В этом величие этого дня: вся румынская молодежь увидела свет!

10 декабря делегаты всех студенческих союзов собрались в Бухаресте и в десяти пунктах изложили то, что они считали самым решающим и самым важным из их требований. Во всех университетах вспыхнула забастовка. Студенчество требовало выполнения этих десяти пунктов. Но 10 декабря важно не тем, что в тот день делегаты предъявили свои требования. Этот день велик, так как тогда вся молодежь испытала чудо пробуждения к свету, которого искала их душа.

Этот день значителен как день решимости к действию. Тем самым была объявлена священная война, которая должна была потребовать от румынской молодежи такой большой душевной силы, такого большого героического мужества, такой большой зрелости, так много известных и неизвестных жертв и могильных холмов. День 10 декабря 1922 года вызвал молодежь этой страны на трудный экзамен.

Ни собравшиеся в Бухаресте, ни я, который был вдали, ни другие, которые тогда были еще школьниками и сегодня, вероятно, томятся в тюрьмах или покоятся под землей, не думали тогда, что этот день принесет нам так много опасностей, так много мучений и горькие раны в борьбе за нашу страну.

В Бухаресте, Клуже, Яссах и Черновцах среди студентов вспыхнуло сильное воодушевление, которое опиралось на их непосредственную жизненную силу, а не на каких-нибудь руководителей. Студенты обернулись против врага. В первую очередь они взяли под прицел еврейскую прессу, газеты «Adevarul», «Dimineata», «Mantuirea», «Opinia» и «Lumea», очаги морального заражения, отравления и оглупления нашего народа. Они штурмовали этого врага, чтобы уничтожить его и, одновременно, чтобы показать народу опасность враждебного фронта, на который народ должен был обратить внимание. Демонстрации против еврейской прессы означали, что ее объявили врагом национальных жизненных интересов. Демонстрации должны были предостеречь румын, чтобы они не позволяли ослепить или соблазнить себя газетам евреев или румынских друзей евреев.

Еврейская пресса атакует в нас религиозное чувство, ослабляет моральное сопротивление в человеке и стремится разорвать живую связь с этим вечным. Она распространяет антинациональные теории, ослабляет веру в народ и отчуждает у нас землю. Она лишает нас любви к ней, которая все время является стимулом для нашей борьбы и жертвы. Эта пресса лживо представляет наши жизненные интересы. Она запутывает нас и направляет на ложный путь, который противоречит нашим национальным интересам. Она хвалит неполноценных и тех, кого можно подкупить, чтобы иностранцы могли ловить рыбку в мутной воде. Но истинные нравственные ценности, которые опасны для еврейских планов и махинаций, они шельмуют и попирают ногами. Еврейская пресса отравляет душу народа, ежедневно и систематически сообщая нам о сенсационных преступлениях, аморальных действиях, абортах, сексуальных преступлениях и тому подобном. Она подавляет правду и поддерживает ложь с дьявольским постоянством. Она прибегает к самой низкой клевете и употребляет ее как оружие в борьбе для уничтожения честных румын.

Поэтому каждый румын должен следить за деятельностью этих еврейских листков с самым большим вниманием. Каждое отдельное слово нужно тщательно взвешивать и проверять на его тайное намерение, чтобы обнаружить последние еврейские намерения. На эти вопросы студенческое движение хотело направить внимание румын, когда оно объявило еврейские редакции смертельными врагами румынского народа.

Я подчеркнул, что этот порыв студенческих масс начался только с их внезапной интуиции и не был организован какими-либо руководителями. Это просто: собрать несколько человек и устроить с ними перед домом другого враждебную демонстрацию. Если, однако, широкие массы поднимаются из внутреннего побуждения в ожесточенной вражде против кого-то, то он этим безжалостно заклеймен и осужден как враг народа.


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Количество евреев

Уже из одного большого количества евреев возникает ряд важных проблем: проблема румынской земли, проблема городов, проблема румынской школы и правящего слоя и проблема национальной культуры. То, что я изложу в дальнейшем, я, по существу, заимствую из богатого духовного наследия профессора А. К. Кузы.

Число евреев в Румынии точно не известно. Статистические переписи проводились румынскими политиками с самой большой халатностью и неточностью, в том числе и для того, чтобы скрыть их измену народу. К тому же еще евреи всюду прячутся от правды, которая кроется в числах. Пословица гласит: «Еврей живет ложью и умирает от правды». Кроме того долгое время директором Статистического государственного управления был некий Леон Колеску, еврей, которого раньше – до румынизации имени – звали Леон Колер.

Со своей точки зрения евреи, конечно, правы. Так как если бы румынский народ знал точную долю еврейского населения, то он осознал бы огромную национальную опасность, в которой он находится, и поднялся бы для защиты отечества. Перед правдой статистики разбивается власть еврейства и находит свой конец. Так как эта власть может жить только сокрытием правды, подлогом и ложью.

Мы предполагаем, что сегодня в Румынии живут от двух до двух с половиной миллионов евреев. Но даже если бы их было и меньше, только один миллион – как они сами утверждают – то и тогда румынский народ был бы в постоянной опасности для своей жизни. Так как интересует не только само по себе количество, масса, а, прежде всего, также качества тех, которые образуют это количество, и особенно интересуют позиции, которые занимают евреи в органическом сооружении государства и во всех формах жизни народа.

Наша страна была издавна страной вторжений врага. Но в течение всей истории эта страна никогда не видела армии, которая по своей численности достигла бы огромного количества евреев. Враждебные вторжения проходили по нашей земле и шли дальше. Однако сегодняшние незваные гости больше не уезжают. Они обосновываются на нашей земле и как чума въедаются в землю и в тело народа.

Когда началось вторжение евреев? В 1800 году мы находим в Молдове едва ли несколько тысяч евреев. В 1821 году всего 120 еврейских семей жили в Бухаресте. Позднее появление еврейского элемента на нашей земле находит свою причину в том, что евреи занимались торговлей, но торговле, однако, для своего развития требуется свобода, а для своего исполнения – безопасность. На румынской земле отсутствовали оба эти предварительных условия. Не хватало свободы, чтобы эксплуатировать румынскую землю. Румынская земля была самой ненадежной и самой опасной во всем мире. У румынского крестьянина не было безопасности, не было гарантий ни для дома и скота, ни для работы и урожая. Эта земля была пространством беспрерывных нападений, на протяжении веков местом войн и иностранного господства с кровавым оброком и гнетом. Что могло манить евреев в эту страну? Неужели они должны были сражаться с гуннами, татарами и турками?

Еврейское вторжение началось только сто лет назад. После Адрианопольского мира 1829 года появляется свобода торговли. Одновременно начинают проявляться первые признаки более мирной жизни. С этого начинается вторжение евреев, которое принимает из года в год все большие размеры, обгоняет румын, отбирает у румын, особенно в Молдове, большие имущественные ценности, уничтожает их нравственно и угрожает им смертью. С тех пор еврейское вторжение все время растет. Вероятно, слово «вторжение» не очень подходит, так как оно предполагает силу, моральное и физическое мужество. «Еврейское проникновение» – это лучшее наименование. В таком названии есть смысл незаметного, трусливого, низкого просачивания.

Медленно, но верно евреи брали в свои руки румынскую мелкую торговлю и малое предпринимательство. Затем они теми же мошенническими махинациями захватили крупную торговлю и промышленность и взяли в свои руки города северной половины страны. Нападение на имущий румынский средний слой проводилось с целеустремленностью, которая напоминает о хищных насекомых, парализующих свою жертву посредством того, что они вводят своим жалом яд в ее спинной мозг.

Это успешное нападение на румынское среднее сословие означало разделение румынского народа на две части, так как средний класс – это единственный класс с двойным контактом: внизу он касается крестьянского сословия, на котором он основывается, и в глазах которого он обладает определенным авторитетом вследствие своего экономического и культурного превосходства, вверху он контактирует с правящим слоем, который он несет на своих плечах.

Нападение на среднее сословие и его систематическое уничтожение неизбежно ведет, с одной стороны, к крушению правящего слоя, с другой стороны, к одурачиванию и порабощению крестьянского сословия.

В своих окончательных последствиях еврейское нападение на румынский средний класс означает смерть румынского народа. Но уничтожение румынского народа не означает, как представляют некоторые, смерть последнего румына. Оно означает жизнь в рабстве, оно значит, что миллионы румынских крестьян должны работать на евреев.

Проблема румынской земли

Каждый народ при вражеских нападениях с тревогой сталкивается с вопросом: Быть или не быть! Все народы мира, с самого начала истории вплоть до сегодняшнего дня, защищали землю отечества. Как и история всех народов, наше румынское прошлое тоже наполнено борьбой за нашу землю.

Разве можно назвать странностью, патологическим явлением, когда румынская молодежь поднимается, чтобы защитить находящуюся под угрозой родную землю? Разве скорее не аномально, если мы не защищаем эту землю ввиду угрожающей опасности, если мы упускаем то, что все народы делали и делают еще сегодня? Неестественно и патологически было бы, если бы мы противопоставили себя всему миру и нашей собственной истории.

Земля – это жизненная основа каждого народа. Народ как дерево коренится в земле своей страны, черпает из нее жизнь и силу. Как не бывает дерева, которое висит корнями в воздухе, так не бывает и народа, который мог бы жить без собственной земли. Существуют вечные, божественные законы, которые определяют жизнь народов. Один из этих законов – это закон собственного жизненного пространства. Бог выделил каждому народу его определенную землю, чтобы он на ней жил и множился, чтобы он развивался и порождал свою своеобразную культуру. Как и всюду, евреи и в Румынии тоже нарушили этот естественный закон жизненного пространства. Они ворвались в нашу страну. Они – нарушители спокойствие. Как должен румынский народ терпеть последствия их вторжения? Здравый смысл говорит нам, что нарушитель закона сам должен нести ответственность за последствия своих действий. Если он страдает от этого, то он и должен брать это на себя. Никакая логика мира не сможет пояснить мне, почему я должен погибать за нарушение закона, которое совершили другие. Еврейская проблема является естественным следствием преступления евреев по отношению к вечным законам и вечному порядку природы, согласно которым живут все народы.

Решение еврейской проблемы? Оно может звучать только так: виновные должны снова включиться в великий природный порядок и соблюдать законы природы.

Даже законы страны запрещают еврейское вторжение. Статья 23 Конституции звучит: «Территория Румынии не может быть заселена населением чужого происхождения». Разве поселение двух миллионов евреев в Румынии это что-то другое, нежели заселение? Эта земля – это не подлежащая продаже и неотчуждаемая собственность румынского народа!

В седую доисторическую эпоху эта земля родила нас одновременно с ее дубами и елями. К этой земле мы прикованы, не только нашим хлебом насущным и всем нашим существованием, которое она обеспечивает нам после тяжелых трудов, но и костями предков, которые покоятся в глубинах ее. Все наши предки покоятся в ней. Все наши воспоминания, вся наша военная слава, вся наша история неразделимо связаны с этой землей и коренятся в ней!

Я спрашиваю: По какому праву евреи хотят забрать эту землю у нас?

Кто даст мне на это ответ? На каком историческом факте основывают они свои права и свои наглые претензии, с которыми они выступают против нас, румын, в нашем же собственном доме?

Мы связаны с этой землей миллионами могил и миллионами невидимых нитей. Горе тому, кто попытается оторвать нас от этой земли!

Проблема городов

В румынском жизненном пространстве евреи не поселялись без разбора. Они преимущественно обосновывались в городах и образовывали здесь острова прочно связанной еврейской жизни. Сначала они заполоняли и захватывали города и торговые местечки северной Молдовы: Черновцы, Хотин, Сучаву, Дорохой, Ботошани, Сороку, Бурдужаны, Ицкани и т.д. Румынские купцы и ремесленники были изгнаны ими и исчезли. Сегодня они захватывали одну, завтра другую улицу, послезавтра весь городской квартал, и меньше чем через сто лет все старые и знаменитые румынские города полностью утратили свое румынское лицо и стали еврейскими городами. Скоро их жертвой пали и остальные молдавские города: Роман, Пьятра, Фэлтичени, Бакэу, Васлуй, Бырлад, Хуши, Текуч, Галац и Яссы, вторая столица Молдовы, после того, как первая, наша древняя Сучава, превратилась в грязное еврейское гнездо, которое окружает сегодня славные руины замка Штефана Великого.

В Яссах можно вдоль и поперек исходить целые улицы и городские кварталы, не найдя там ни одного румына, ни одного румынского дома, ни одной румынской лавки. Можно пройти мимо некогда больших церквей, которые сегодня представляют собой жалкие руины: «церковь дубильщиков кож», когда-то построенная румынским цехом дубильщиков кож, или «церковь шорников», построенная гильдией шорников. Все распадается и разрушается. В Яссах сегодня больше нет ни одного румынского дубильщика кож или шорника. «Церковь Святого Николая Нищего», церковь старого молдавского дворянства, разрушилась вплоть до фундаментных стен. На могилы, которые окружают эту руины, еврейские трактиры сегодня опоражнивают мусорные ведра и высыпают еврейский мусор. Церковь на главной площади, на которой господствует самое большое движение, закрыта из-за недостатка прихожан, так как пешеходы на главной площади – это евреи.

Из-за этого у нас болит сердце. Мы, молодые, с болью в душе спрашиваем себя: Как могут существовать румыны, которые участвуют в этом мошенничестве против нашего народа и поддерживают его? Откуда берутся эти предатели? Как может быть, что их не поставили к стенке за их измену?

Как мы еще можем тут оставаться спокойными? Это последние вопросы совести, которые гнетут нас, которые беспокоят нашу душу и приводят нашу жизнь в волнение. Мы знаем, что никогда не сможем найти спокойствие кроме как в борьбе за наш опозоренный народ или в могиле! Наше молчание означало бы трусость, и каждое мгновение, которое мы медлим, смертельно душит нас.

Мы молчим о городах и торговых местечках Бессарабии, которые покрывают истощенное и разрушенное тело этой страны как открытые еврейские нарывы. Мы не говорим об округе Марамуреш, где румыны снова стали рабами и умирают. Нет слов, чтобы изобразить трагедию Марамуреша. Эта болезнь распространилась и пожирает все вокруг себя как раковая опухоль. Она охватила Рымнику-Сэрат, она охватила Бузэу и Плоешти и проникла в столицу страны. Через 145 лет жертвой этой эпидемии пал Вэкэрешти, знаменитый румынский квартал Бухареста. Дудешты, другой квартал, полностью уничтожен. Румынские купцы с улицы Гривица прижаты к стенке. Евреи атакуют позиции всех крупных румынских торговцев на так называемом «Скотьем рынке» и подавляют их. Каля Викторией (улица Победы) пала их жертвой. Сегодня она уже давно больше не «улица Победы», а улица поражения для румын. Три четверти всех домов на Каля Викторией сегодня принадлежат евреям. Уже десять лет назад они проникли в Олтению и обосновались в Крайове, городе князя Михаила Храброго. Евреи устроились в Рымникул-Вылче и Северине под защитой румынских политиков, которым они хорошо заплатили, и теперь эти политики утверждают, что еврейской проблемы у нас нет.

Потеря наших румынских городов разрушительна для нашего народа, так как города – это экономический центр нации. В них накапливается богатство народа. Тот, кто владеет городами, является хозяином жизненных возможностей и богатств народа. Должно ли нам, румынам, быть безразлично, кто держит блага народа в своих руках? Каждая народность развивается в пределах тех средств к существованию, которыми она свободно располагает. Чем меньше эти средства, тем меньше будут и возможности того, чтобы народ рос и развивался.

Переход богатств из румынских в еврейские руки означает не только экономическое и политическое порабощение румынского народа – ведь тот, кто не владеет экономической свободой, не может обладать также и никакой политической свободой – но он также означает и национальную опасность, которая подрывает всю нашу силу. По мере того, как нас лишат наших жизненных возможностей, мы, румыны, исчезнем с нашей земли, а евреи займут наше место.

Далее: города образуют культурный центр народа. Здесь в городах у нас есть университеты, школы, библиотеки, театры, лекционные залы, которые находятся в распоряжении у горожан. Поэтому еврейская городская семья может с легкостью послать в школу 5-6 детей. Зато румынская крестьянская семья, из забытой Богом глубинки едва ли может позволить себе дать полное школьное образование хотя бы одному ребенку. Больше того, потенциал и имущество крестьянина настолько истощены, что при этом жизненная основа остальных пяти детей, которые остались дома, находится под угрозой.

Тот, кто владеет городами, владеет всеми возможностями участвовать в культуре. Больше того: в городах и в школах народ выполняет свою культурную миссию в мире. Как может так быть, что румыны выполняют свою культурную миссию еврейскими голосами, перьями, сердцами и мозгами?

Наконец, города – это также политический центр народа. Из городов управляют народами. Тот, кто владеет городами, непосредственно или опосредованно владеет политическим руководством всей страны. Что остается от страны, если города потеряны? Миллионная куча истощенных и обедневших крестьян. Наши крестьяне остаются без какой-либо культуры, отравленные еврейской сивухой и соблазненные разбогатевшими еврейскими ростовщиками, которые теперь являются господами румынских городов. Этими городами лишь для виду управляют румыны: префекты, мэры, начальники полиции, жандармерия и министры – все они – лишь покорные исполнители еврейских планов. Евреи платят им деньги, окружают лестью и одаривают подарками. Они выбирают их в советы правлений и платят им ежемесячное жалование. Иуде заплатили один единственный раз. Здесь же измена народу твердо возмещается ежемесячно. Этим евреи возбуждают в них расточительность и соблазняют к разврату и порочности. Если же они возражают против еврейских планов, хотят вырваться из еврейских когтей, то их прогоняют, даже если речь идет о министрах. Им прекращают давать взятки и лишают изрядных побочных доходов и демонстрируют общественности их совершенные совместно с евреями жульничества и нечистые делишки, чтобы скомпрометировать их.

И вот что останется в тот самый момент, когда мы потеряем наши города, от нашего румынского отечества: бесчестный правящий слой, крестьянство без свободы и румынская молодежь без отечества и без будущего.

Проблема румынской школы

Тот, кто владеет городами, владеет также школами, а кто владеет сегодня школами, завтра станет господином этой страны.

Я позволю себе привести статистику 1920 года:

Черновицкий университет

Философский факультет

Летний семестр

 

Румыны:

174

 

Евреи:

574

Юридический факульт

Летний семестр (по конфессиям)

 

Православные (румыны и русины)

237

 

Католики

98

 

Лютеране

26

 

Другие конфессии

31

 

Евреи

506

В Бессарабии

Деревенские народные школы

Мальчики:

 

Румыны

72889

 

Христиане нерумыны

1974

 

Евреи

1281

Девочки:

 

 

 

Румыны

27555

 

Христиане нерумыны

1302

 

Евреи

2147

Городские народные школы

Мальчики:

 

Румыны

6385

 

Нерумыны      

2435

из них

Евреи

1351

Девочки:

 

Румыны

5501

 

Нерумыны

2435

из них

Евреи

1492

Средние школы и ремесленные училища

Православные:

1535

Евреи:

6302

Смешанные средние школы

Православные:

690

Евреи:

1341

В старом королевстве

Частные средние школы

Бухарест:

 

 

 

Румыны

441

Евреи

781

 

Яссы:

 

 

 

Румыны

37

Евреи

108

 

Галац:

 

 

 

Румыны

190

Евреи

199

Ясский университет

Медицинский факультет:

Румыны

546

Евреи

831

 

Фармацевтический факультет:

Румыны

97

Евреи

229

 

Философский факультет:

Румыны

1073

Евреи

421

 

 

 

 

Юридический факультет:

Румыны

1743

Евреи

370


Университет Черновцов

С разрушением румынской школы из-за большого числа евреев возникают две большие проблемы:

1. Проблема румынского правящего слоя, так как школа обучает для народа его завтрашних руководителей; причем не только политических руководителей, а и руководителей во всех сферах жизни.

2. Проблема национальной культуры, так как школа является мастерской, в которой готовится культура народа.

Проблема правящего слоя Румынии

Что будет из сегодняшних учеников и студентов? Завтра они должны стать руководителями румынского народа во всех областях жизни.

Если сегодня 50, 60 или 70 % всех учеников – это евреи, то завтра у нас, естественно, среди руководителей народа будет 50, 60 или 70 % евреев.

Как вообще при таких обстоятельствах можно еще поднимать вопрос, есть ли у народа право на ограничение числа иностранцев в его высших школах?

Нельзя допускать, чтобы народ воспитывал в своих университетах руководителей, принадлежащих к чужому народу. Вся тяжесть проблемы завтрашнего румынского правящего слоя исходит отсюда. Румынией могут управлять только румыны! Или кто-то полагает, что Румынией должны управлять евреи? Если нет, тогда он должен согласиться, что румынское студенчество право, и что все кампании, все оскорбления, травля, низость, интриги, вся несправедливость, которые обрушиваются на эту румынскую молодежь, находят свое объяснение в борьбе на уничтожение, которую ведет еврейство ради искоренения румынского народа и его лучших борцов.

Проблема национальной культуры

Народ, который размышляет над этой самой тяжелой проблемой, подобен дереву, которое задает себе вопрос о своих плодах. Если дерево видит, что оно вследствие нападения гусениц больше не может выполнить смысл своего существования и больше не может приносить плоды, тогда оно оказывается перед своей самой тяжелой и самой горькой проблемой, которая еще тяжелее, чем жизнь вообще. Так как для него гораздо тяжелее видеть разрушение смысла своего существования, чем если бы оно просто потеряло свою жизнь. Самые большие страдания – это страдания от бесполезных усилий, так как это боль, исходящая от сознания того, что жизнь бессмысленна!

Это чудовищно: неужели мы, румынский народ, больше не можем приносить плоды? Неужели мы не можем создавать нашу собственную, румынскую культуру, народную культуру, которая выросла из нашей крови и заняла свое место в мире рядом с достижениями других народов?

Должны ли мы быть обречены на то, чтобы предстать перед миром с изделиями еврейского духа? Должны ли мы быть представлены неполноценной еврейской карикатурой на культуру?

С отравленным сердцем мы стоим перед этими фактами. Мы не были бы истинными румынами, если бы, видя эту угрозу нашей истории, не схватились бы за оружие, чтобы защищаться.

Дело не только в том, что евреи не могут создавать румынскую культуру, но они еще и фальсифицируют культуру, которой мы пока еще владеем, чтобы потом ее же подавать нам уже в отравленном виде.

Если румынская школа однажды будет таким образом уничтожена, то нам как народу придется отказаться от нашей миссии, отказаться от творения нашей собственной румынской культуры и погибнуть отравленными.

Возвращение на родину

Мы, ясские студенты, знали все это, в отличие от наших коллег в остальных университетах, еще до того, как появилось какое-либо студенческое движение. Мы познакомились с этими вопросами из докладов профессора Кузы и из работ профессоров Паулеску и Гаванескула. Мы занимались ими в нашем Союзе студентов-юристов и увидели, наконец, многое собственными глазами и узнали на собственной шкуре.

Это было решающей проблемой, которая, на наш взгляд, стояла перед нами. Каждый день давал нам новые доказательства этого. Мы видели низость еврейской прессы, мы видели ее злонамеренность во всех областях. Мы видели ее беспрерывную травлю нашего народа. Мы видели угодничество и низкопоклонство определенных политиков, чиновников, органов власти, писателей и христианских священников, которые шли на то, чтобы служить еврейским интересам. Мы видели глумление, с которым обращались с нами в нашей собственной стране, как будто бы евреи были единственными господами здесь уже тысячу лет. Мы с растущим гневом видели наглое вмешательство этих нежелательных гостей в самые сокровенные вопросы румынской народной жизни: в религию, культуру, искусство и политику. Они хотели указывать нам пути, на которых должна была осуществляться судьба нашего народа.

Мой молодой ум со злостью терзался этими вопросами и мыслями. Я искал и исследовал возможности их решения. Сильнее всего волновали и толкали меня на борьбу следующие моменты, которые, однако, придавали мне силу и укрепляли в тяжелые часы:

1. Осознание смертельной опасности, в которой пребывали наш народ и его будущее.

2. Любовь к земле и глубокая боль, от того, что я видел, как евреи насмехаются и оскверняют места нашей славы.

3. Почтение перед прахом тех, кто погиб за отечество.

4. Чувство возмущения и сопротивления против этих постоянных атак, издевательств и пинков со стороны чужого народа и, с другой стороны, чувство нашей чести и достоинства как людей и как румын.

И когда я в декабре 1922 года получил радостное известие о вулканическом прорыве студенчества, я решил немедленно возвращаться домой, чтобы бороться плечом к плечу с моими товарищами.

Из Кракова я известил студентов в Черновцах о моем прибытии. Они ожидали меня на вокзале. Я оставался там два дня. Университет был закрыт. Студенты, которые его охраняли, выглядели как солдаты, которые стояли на страже ради их родины с пламенной душой, в святом богослужении для отечества. Ни малейший оттенок личных преимуществ не омрачал их великолепное и святое дело. То, во имя чего они по-братски объединились, и за что они боролись теперь как один человек, стояло выше их всех, выше всех их личных нужд и забот.

В Черновцах руководителем борьбы был Тудосе Попеску, сын старого священника из Марчешти, студент теологии на третьем курсе. Рядом с ним стояли: Даниляну, Павелеску, Карстяну и другие. Я подробно расспросил их об их плане действий. Они решили проводить всеобщую забастовку до победы, т.е. пока правительство не согласится с пунктами их требований, решение о которых было принято 10 декабря, с «Numerus clausus» (процентной нормой) на первом месте. Этот план мне не нравился, в моей голове созрел другой, а именно:

a) Движение из университетов должно охватить весь румынский народ. Студенческое движение, которое до сих пор было ограничено университетами, должно стать большим, национальным движением всех румын. Так как, с одной стороны, еврейская проблема не является проблемой только высшей школы, а касается всего народа. С другой стороны, университет в одиночку никогда не может решить ее.

b) Это национальное движение должно превратиться в твердую организацию и находиться под единоначальным руководством.

c) Целью этой организации должна быть борьба за то, чтобы национальное движение пришло к власти, которое тогда решит также вопрос «Numerus clausus» и одновременно с помощью этого и все другие проблемы. Так как никакое правительство прежних политических партий не решит национальную проблему.

d) Принимая во внимание все это, студенчество должно призвать к большой национальной демонстрации всех социальных слоев, которая тогда должна представлять собой как бы начало этой новой организации.

e) Для этой демонстрации каждый университет должен изготовить столько знамен, сколько уездов есть в соответствующей провинции. Эти знамена должны быть переданы студенческой делегацией известному национальному передовому бойцу, которого делегация считает самым способным. Он должен вести отряд, возле которого соберутся люди из города и из села, и по получении телеграммы, которая за одну неделю назовет ему дату и место собрания, прибудет со знаменем и своими людьми в указанное место.

f) Чтобы правительство не помешало собранию, приготовления к нему нужно проводить секретно и скрывать точную дату.

В зале студенческого общежития я представил свой план примерно пятидесяти товарищам. Они сочли его хорошим и приняли. С каждого собрали определенный денежный взнос. За эти деньги купили необходимое полотнище для знамен, и в том же зале, в котором я разработал мой план, студентки шили знамена для всех уездов (жудецев) Буковины.

В Яссах я затем встретил всех моих прежних товарищей. Я развил перед ними свои намерения. Здесь тоже студентки изготовили знамена, уже в первый день, для всех городов Молдовы и Бессарабии.

Я не встретил профессора Кузу. Он с профессором Шумуляну и моим отцом уехал на собрание в Бухарест.

В Бухаресте

На второй день я поехал в Бухарест. Здесь я посетил профессора Кузу, профессора Шумуляну и моего отца. К тому времени эти трое мужчин уже больше четверти века плечом к плечу боролись против еврейской опасности. За это их осыпали насмешками, они страдали от ударов и ран. Но теперь они испытывали большое удовлетворение от того, что студенческая молодежь страны, более тридцати тысяч молодых людей, готовили знамена в борьбе за веру, за которую они боролись на протяжении всей жизни.

В Бухаресте мои планы не были приняты с тем же воодушевлением. Сначала я столкнулся даже с сопротивлением со стороны профессора Кузы. Я рассказывал ему свой план, как мы хотим создать большое, национальное движение и во время запланированной демонстрации провозгласить его руководителем этого движения. Куза не соглашался с этим. Он говорил: «Мы не нуждаемся ни в какой организации. Наше движение должно основываться на сильном порыве масс».

Я настаивал на моем плане и сравнивал массовое движение с нефтяной скважиной. Если эта скважина, с какой бы силой ни вырывалась из нее нефть, не будет целенаправленно подсоединена к системе труб, и нефть не пойдет по ним дальше, то от этой скважины не будет никакого толку, так как нефть просто разольется в разные стороны и поглотится землей.

Я ушел от Кузы, не добившись ничего. На следующий день профессору Шумуляну и моему отцу удалось убедить его.

Но я столкнулся с трудностями, которых не ожидал. Это было в начале февраля. Большая масса студентов была наполнена радостной, боевой силой. Хотя для них заблокировали все столовые, хотя двери студенческих общежитий закрыли, и студентов в середине зимы оставили на улице, без крова и хлеба, все же, они пребывали в радостной боевой готовности и чудесным образом поддерживались румынами столицы. Уже во второй день они широко раскрыли свои двери студентам и приняли и накормили более восьми тысяч молодых борцов. Это было актом согласия, побуждением, проявлением солидарности и прекрасным утешением для тех, кто получал раны и удары.

Тем не менее, у меня не было связи с массой студентов. У меня было впечатление, что руководители студенческого движения не были в достаточной степени осведомлены о том, что теперь стояло на карте. Хотя среди них были замечательные умы, все же, они совершенно неожиданно для себя оказались на вершине движения, о котором они до тех пор едва ли думали. С другой стороны, у каждого было свое особенное мнение. Масса студентов была настроена по-боевому, часть руководства, однако, считала, что благоразумнее было бы успокоить эмоции. Недостаточная подготовка к этой борьбе, контакты с политическими мошенниками привели их к тому, что некоторые из них пытались повернуть движение в сторону внешних, материальных вопросов.

Такого не должно было быть. С самого начала студенческого движения еврейская пресса снова и снова пыталась столкнуть движение на путь решения только материальных проблем. Целью борьбы должны были стать материальные уступки, чтобы настоящий предмет борьбы – еврей – смог незаметно выскользнуть. Также и румынские политики видели проблему очень похоже: нужно создавать для студентов общежития и обеспечивать им питание, думали они. Часть бухарестского студенческого руководства сильно склонялась в эту опасную сторону. Если бы студенчество пошло этим путем, оно навсегда бы оставило свою истинную миссию.

Мое мнение было резко противоположно этим точкам зрения. Я защищался от включения внешних, материальных вопросов в требования, которые поднимались студенчеством. Так как – я говорил тогда, и я говорю это также сегодня – не материальная нужда и внешние недостатки привели студенческое движение к прорыву, а как раз их противоположность. Отказ от заботы обо всей нужде и недостатках, отказ от всех личных интересов и от личного благополучия пробудили движение. Как раз то, что румынские студенты отодвинули все это на задний план, и на это место с радостным сердцем поставили заботы, нужды и желания своего народа, это и только это придавало священный блеск их глазам.

С другой стороны, здесь в Бухаресте преобладало мнение, что студенческое движение должно оставаться ограниченным университетами. Оно должно было оставаться «академическим движением». В этом смысле оно очень устраивало политические партии, которые были очень заинтересованы в том, чтобы ограничить движение университетами и привести его там к прекращению. Наше мнение, тем не менее, было: мы создаем движение не ради него самого, а движение для победы! Одних лишь студенческих сил недостаточно для такой победы. Мы нуждаемся в силе студенчества, но она должна объединиться с силой всего народа.

Кроме того, бухарестские руководители были против провозглашения профессора Кузы председателем такого национального движения. Они полагали, что профессор Куза – не подходящий для этого человек. Я же, напротив, полагал, что мы его, каким бы он ни был, должны теперь поддерживать.

И, наконец, бухарестцы были очень сдержанны по отношению ко мне. Мне это причиняло боль, потому что я пришел к ним со всем тем святым и чистым, что только несет человек в своем сердце. Я был воодушевлен горячим желанием сотрудничать с ними как с товарищами: ради страны! Возможно, что они просто еще слишком мало знали меня и потому проявляли определенную сдержанность.

По этим причинам я в Бухаресте столкнулся с сопротивлением. Я начал работать вне студенческого комитета и изготовил только три или четыре флага.

В Клуже

В город Клуж (Клаузенбург) я поехал с Александром Гикой. Он был потомком старого княжеского рода Гика и безупречно держался весь срок студенческого движения. Председателем студенчества был Алекса, трезвая, ясная голова. Он встретил меня с теми же возражениями, что и в Бухаресте, как в том, что касалось необходимости ориентации студентов на большое общенародное движение, так и в вопросе провозглашения профессора Кузы председателем. Большая масса студентов была безрассудно смела и готова к борьбе. Тогда я познакомился с Моцой: он был умным и одаренным юношей. Также он придерживался мнения Алексы. Я пытался убедить его, но безуспешно. Я действительно намучился с этим. Я не знал ни одного человека. Все-таки я нашел несколько студентов: Джорджеску, Мокану, Крышмару, Илиеску и других. Мы изготовили один флаг. В доме капитана Шианку, который с первого момента горячо поддерживал наше движение, мы все поклялись перед флагом.

Яссы, 4 марта 1923 года

Основание «Лиги христианско-национальной защиты»

Вернувшись в Яссы, я должен был одновременно заниматься двумя делами: подготовкой национальной демонстрации, для которой мы во всех университетах изготовили знамена, и продолжением студенческого движения и поддержанием всеобщей забастовки.

Самая большая трудность первого пункта состояла не в том, что у нас не было людей и организации. Мероприятия правительства тоже не пугали нас. Самая большая трудность возникла для меня из полного отсутствия энтузиазма, которое проявлял профессор Куза по отношению к нашему плану. Профессор Куза не был окончательно убежден в необходимости организации. С другой стороны, он не верил и в то, что нам удастся осуществить запланированную демонстрацию.

Что касается продолжения студенческого движения, то руководство бухарестских и клужских студенческих союзов создавало серьезные трудности. Эти трудности мешали определению общих точек зрения для борьбы. Только с помощью единого боевого плана можно было бы достичь настоящего, твердого единства всех сил и вести их на борьбу с полным напряжением сил, чтобы преодолеть как врага, так и собственные совершенные ошибки. Ни руководители, ни широкая масса студенчества не знали еврейской проблемы. В первую очередь, они не знали евреев. Они не знали силы евреев и не знали их образа мыслей и действий. Мы шли на войну, не зная своего врага! Кроме того, они верили, что тогдашнее либеральное правительство или его преемник выполнит выдвинутые нами требования, как только мы предложим этому правительству нашу помощь. Поэтому они с самого начала связывали себя с путем компромиссов и переговоров. Они думали, что им удастся полностью убедить политиков в правомочности студенческих требований.

Нет ничего более безнадежного, чем обсуждать с людьми проблему, о которой у них нет даже самых простых основных понятий. Ввиду этого положения дел я отдал следующие распоряжения: несколько надежных делегатов ясского студенчества принимают участие в совещаниях бухарестского студенческого комитета. Эти совещания происходили регулярно, от двух до трех раз в неделю. Кроме того, путем отбора лучших борцов из большой массы студентов в Бухаресте и в Клуже нужно создать по одной боевой группе. Эти группы должны были действовать независимо от директив соответствующих студенческих союзов.

В Клуже и Бухаресте эти группы были созданы очень быстро. В Бухаресте они продвинулись даже в комитет студенчества. Руководство на каждом заседании комитета сталкивалось со сплоченной оппозицией.

Что касалось подготовки демонстрации, то положение было следующим: за две недели четырнадцать знамен в сорока уездах были переданы соответствующим доверенным лицам. Естественно, что теперь, после того, как студенческое движение действовало уже два месяца, и всеобщая забастовка во всех университетах продолжалась, настроения и всех других румын бурно кипели, и они ждали большого, решительного слова. Знамена и указания о месте и времени демонстрации своевременно прибыли повсюду.

4 марта

Профессор Куза призвал к демонстрации в воскресенье, 4 марта, в Яссах. Нас еще раньше он пригласил к себе к столу. Там зашел разговор об имени будущей организации. Капитан Лефтер сказал: «Давайте назовем ее Партией национальной защиты, как во Франции». Имя мне понравилось. Но профессор Куза добавил: «Мы назовем ее не партией, а лигой: «Лигой христианско-национальной защиты»». На этом мы и остановились.

Затем я послал в Черновцы, Бухарест и Клуж телеграммы следующего содержания: «Свадьба назначена на 4 марта в Яссах».

Затем я занялся подготовительными мероприятиями еще раз до самых маленьких подробностей. Повестка дня была составлена профессором Кузой, профессором Шумуляну и моим отцом следующим образом: в соборе заутреня, в университете чествование Симиона Бэрнуциу и Г. Мырзеску, в зале Бежан – народное собрание.

Теперь началось изготовление афиш, которые сообщали о большом собрании. Известие о большом румынском народном собрании с целью создания боевой организации со скоростью молнии распространилось среди студентов всех университетов. Оттуда оно проникла в широкие круги всего народа.

Уже вечером третьего марта поезда привезли битком набитые вагоны с участниками и группами с руководителями и знаменами. До утра появилось 42 группы с их знаменами. Полотнище знамени было черным в знак скорби. В середине его был белый круг, символ нашей надежды на победу над мраком. Посреди белого круга свастика, знак антисемитской борьбы во всем мире. По периметру полотнище было обрамлено румынскими национальными цветами. Профессор Куза утвердил форму этого знамени в Бухаресте.

Теперь мы с ними маршировали в собор, где перед больше чем десятью тысячами людей проводился религиозный праздник. В момент торжественного освящения было развернуто 42 флага. Освященные, они теперь будут развеваться по всей стране. Вокруг каждого знамени образуется прочный бастион румынской силы. Эти знамена образуют отныне центр для всех, кто едины в своих мыслях и духе. С их торжественным освящением, с их впечатляющим развертыванием, с их установкой в каждом уезде проблема национальной организации и ориентации была решена.

От церкви тысячи людей длинной процессией с развевающимися знаменами двинулись через главную площадь к зданию университета. Здесь была отдана дань уважения Михаилу Когэлничану, Симиону Бэрнуциу и Георге Мырзеску. В зале университета был подписан учредительный документ «Лиги христианско-национальной защиты».

Позже в зале Бежан происходило народное собрание, которое вел генерал Ион Тарновски. Бесчисленные люди, которым уже не досталось место в зале, стояли на улице. С большим воодушевлением профессор Куза был провозглашен председателем «Лиги христианско-национальной защиты». На этом собрании выступили: профессор Куза, профессор Шумуляну, генерал Тарновски, мой отец и представители всех уездов и студенческих союзов. Я тоже выступил. Когда было оглашено решение, профессор Куза поручил мне важное задание. Он сказал: «Я поручаю организацию Лиги христианско-национальной защиты на территории всей страны под моим непосредственным руководством молодому адвокату Корнелиу Зеля Кодряну». Затем он назначил уездных руководителей.

Собрание закончилось в образцовом порядке и с большим воодушевлением.

Другие антисемитские и национальные организации

Еще до 1900 года в Румынии уже существовали небольшие антисемитские организации с политическим и экономическим характером. Это были слабые попытки дальновидных и известных народу людей воспротивиться все разрастающемуся еврейскому вторжению. Наиболее значимой была «Национально-демократическая партия», основанная в 1910 году профессорами Н. Йоргой и А. К. Кузой. Кроме них, ведущими личностями партии были профессор Шумуляну, профессор Ион Зеля Кодряну и Буцуряну.

Уже в 1910-1911 годах город Дорохой под руководством адвоката Буцуряну, Яссы под руководством Кузы и Сучава под руководством моего отца стали оплотами румынских стремлений к обновлению. В 1913 году движение в этих уездах стало настолько сильным, что правительство на выборах только с применением террора смогло защититься от поражения. Тогда и мой отец при этих насильственных столкновениях был тяжело ранен.

Сразу после окончания войны, когда крестьяне возвращались домой с полей сражений, с жгучим желанием и жаждой новой жизни, при первых выборах профессор Куза в Яссах и мой отец в Сучаве были избраны в парламент. Здесь они вели жесткую борьбу и поддерживались всей страной. На следующих выборах «Национально-демократическая партия» добилась больших успехов. 31 националистический депутат попал в парламент. К несчастью румынского народа партия, тем не менее, развалилась из-за внутренних проблем. Еврейско-масонским силам удалось рассорить обоих руководителей партии, профессора Кузу и Йоргу. Большинство членов ушло с Йоргой. С Кузой остались только профессор Шумуляну и мой отец.

В 1923 году в Бухаресте во время студенческого движения возникла «Fascia Nationala Romana» (Национальная румынская фасция) под руководством Лунгулеску и Багулеску. В Клуже образовалось «Actiunea Romanesca» (Румынское действие) с университетскими профессорами Кэтуняну, Чортей, Хатьеганом и студентом Ионом Моцой. Моца переводил с французского языка «Протоколы Сионских мудрецов», которые были прокомментированы и опубликованы профессором Кэтуняну и Василиу. Тем не менее, у обеих организации не было пробивной способности «Лиги христианско-национальной защиты». В 1925 году они распустились и были поглощены «Лигой христианско-национальной защиты».

Моя деятельность в студенческом движении и в Лиге

После основания «Лиги христианско-национальной защиты» я должен был разделить мою работу: с одной стороны моя работа направлялась на студенческое движение, которое продолжало оставаться цельной единицей, с ее особенными организациями, с ее собственными проблемами и борьбой. С другой стороны, я был организатором «Лиги» под руководством профессора Кузы.

Со стороны студенчества я сначала боролся за укрепление положения, чтобы выдержать всеобщую забастовку. Она требовала от студентов всех сил и была почетным делом. Работа была тяжела ввиду постоянных атак, притеснений и соблазнов, которые со всех сторон наваливались на студентов. Кроме того, среди студентов были группы скептиков, которые были убеждены в нашем провале, и которым нельзя было давать спуску. Я должен был наряду с этим планомерно использовать силы студенчества для расширения движения в широких народных массах, чтобы объединить их в «Лиге христианско-национальной защиты» в единое большое войско.

Что касается работы в «Лиге», то у нас были руководители и знамена примерно в сорока уездах. Теперь мы должны были охватить и остальные уезды и стремиться к возможно более тесному сотрудничеству с местными руководителями. Кроме того, нужно было безотлагательно создавать директивы для организации. Одним словом: оборона по студенческой линии и наступление по линии «Лиги».

Большая масса студентов шла своим путем, руководимая здоровым расовым инстинктом и тенями великих предков. Они шли этим славным путем и преодолевали все трудности, которые противостояли им.

Не так просто обстояли дела с «Лигой». Уездные руководители требовали объяснений и точных директив. Людей, охваченных сильным порывом, нужно было укрепить в их вере. Они были не обучены и должны были самым фундаментальным образом ознакомиться с организацией и вопросами, которыми им предстояло теперь заниматься в их борьбе. Им нужно было пройти жесткую школу дисциплины и научиться доверять своим местным руководителям.

Когда я с поступившими письмами и вопросами отправлялся к профессору Кузе, он смотрел на них совершенно растерянно и беспомощно. Это все было для него чужим миром. Сияющая звезда в науке и непревзойденная величина в теоретическом мире, тут, где ему предстояло пройти практическую проверку на поле сражения, он был абсолютно бессилен. Он говорил: «Мы не нуждаемся ни в каких директивах. Все должно развиваться и организовываться самостоятельно». Или он часто замечал: «Не нужна нам никакая дисциплина, мы же здесь не в казарме».

Тогда я принимался за дело сам и разрабатывал точные директивы до мельчайших подробностей. Когда я понял, что для моего юного возраста это слишком трудно, я пошел к отцу, и через несколько дней были проведены самые важные изменения в их содержании и форме.

Структура нашей организации была очень простой и во всем отличалась от привычных структур политических партий. Различие состояло в том, что мы помимо собственно партийной организации, которая основывалась на уездных комитетах, местных комитетах и отдельных членах, создали еще постоянную молодую команду. При этом мы были разделены на декурии и центурии. До сих пор такого в политических организациях не бывало. Позже и они переняли это и создали либеральные или цэрэнистские молодежные группы. Когда я представил этот план создания организации, дело начало принимать драматичный оборот. Профессор Куза вообще ничего не хотел слышать об этих вещах. В итоге возникла неприятная дискуссия между профессором Кузой и моим отцом. Я боялся, что могло дойти до конфликта, и сожалел, что я был виновником этого спора. Мой отец, человек с бурным и неуступчивым характером, схватил директивы и пошел к типографии, чтобы напечатать их даже без разрешения Кузы.

Но профессор Куза умел, тем не менее, с большим тактом и спокойствием выяснять вопросы. Насколько мало он разбирался в некоторых делах, настолько сильно он был готов в случаях, подобных этому, позволить себя убедить. Он позвал моего отца обратно и сказал: «Хорошо, мы отдадим эти директивы в печать, но я хочу сначала просмотреть их». Он тогда улучшил организационный устав, отшлифовал форму и добавил мировоззренческую часть с призывами и манифестами.

Из этого потом образовалось «Руководство хорошего румына», и оно было основным уставом «Лиги» до 1935 года. Я был доволен, что действительно удалось осуществить что-то ценное и необходимое для нашей организации.

Но в душе я говорил себе: нам тяжело будет двигаться дальше, если подобные споры возникают уже в таких основных и элементарных вопросах. В организации, которая должна бороться, не может быть ни неясностей вождя, ни каких-либо дискуссий.

Предоставление
политических прав евреям в марте 1923 года

Уже довольно давно ходили слухи, что либеральный парламент, составивший Конституционное собрание, заданием которого было изменение конституции, собирается изменить Статью 7 Конституции в такой форме, что «гражданство и все политические права предоставляются всем живущим в Румынии евреям». До сих пор эта Статья 7 старой Конституции запрещала предоставление прав гражданства иностранцам и образовывала, таким образом, своего рода защитный вал страны против вторжений и вмешательств евреев в наши собственные румынские интересы. Предоставление двум миллионам евреев этого права на вмешательство в общественные дела, предоставление им права, которое уравнивало бы только с недавнего времени проникших к нам евреев с румынами, тысячелетиями жившими на этой земле, было ужасной несправедливостью и большой опасностью для нации. Было невообразимо, чтобы каждого румына, который любил свою страну, это известие не наполнило бы большой тревогой. «Лига» по всей стране собирала подписи, которые требовали сохранения Статьи 7 Конституции. Собрано было сотни тысяч подписей. Они были переданы Конституционному национальному собранию.

Я принял решение, что лучше всего будет во время обсуждения этих вопросов привезти студентов из всех университетских городов в Бухарест и выйти там на демонстрацию вместе с бухарестским студенчеством и всем бухарестским населением, чтобы достойным образом отразить нападение, которое хотело уничтожить наше национальное будущее. Я поехал в Черновцы и Клуж, а оттуда в Бухарест. Студенты согласились с моим предложением и сразу начали готовиться к поездке. Я хотел сообщить им о дне отъезда закодированной телеграммой. Но из плана ничего не вышло. Мы рассчитывали, что дебаты по Статье 7 продолжатся в Бухаресте как минимум три дня. За это время мы могли бы быть в Бухаресте.

Но обсуждение Статьи 7 продолжались 26 марта едва ли полчаса. Как либеральное правительство, так и Конституционное собрание, прекрасно понимая, какой бесчестный поступок они совершают, решили скрыть это дело и провести его незаметно и без больших разговоров.

На следующий день после этой измены народу так называемая румынская и еврейская пресса умолчали об этом подлом факте. Еврейские газеты «Dimineata», «Lupta» и «Adevarul» ежедневно под гигантскими заголовками рассказывали о конфликте между бухарестскими домовладельцами и квартиросъемщиками, и в углу очень незаметно поместили несколько беглых предложений, в которых кратко и бесстыдно сообщалось: «Статья 7 старой Конституции отменена и заменена Статьей 133». Либеральная партия и жалкое национальное собрание положили тем самым надгробный камень на будущее народа.

Никакие проклятия детей, матерей, стариков и всех румын, которые страдали ради этого куска земли, теперь и на веки вечные, не будут достаточно громкими, чтобы вознаградить этих предателей народа! Так эта чудовищная измена народу была воспринята с молчанием и с общей трусостью и низостью. Только профессор Куза, который был теперь первостепенной личностью в румынском народе, предостерегающе возвысил свой голос.

Когда я в Яссах узнал об этом решении, мне перехватило горло от плача. Это нельзя было принять беспрекословно! Они, по крайней мере, должны знать, что мы протестовали. Народ, который даже не поднимается для протеста, когда ему гнут шею под таким ярмом, – это народ слабых людей. Я составил манифест к населению Ясс и призвал всех на собрание протеста в университете.

Весть о предоставлении политических прав евреям с быстротой молнии пронеслась от дома до дома. Весь город впал в возбуждение. Власти получили от правительства указания и приказали вывести на улицы города армию, жандармерию и полицию. Они начали провокации против нас и запретили все собрания. Тогда я изменил свой план. Собрание произошло не в университете, а одновременно проводилось в 14 различных местах города. Здесь тогда начались демонстрации и продолжались всю ночь.

Органы власти, армия и полиция были полностью запутаны внезапным изменением боевого плана и различными местами сбора. Они бегали с одного конца города на другой, а полицейские агенты снова и снова сообщали о появлении демонстрантов. Отдельные группы участников на этих собраниях протеста всегда встречались на расстоянии получаса в совсем противоположных местах. Мою группу, к которой я должен был говорить, я встретил в самом опасном месте, у Красного моста и на Кукушкином рынке. Там евреи дерзко объявили, что в этот квартал не попадет ни один антисемит, чтобы его при этом не наказали смертью.

Ни один румын не жил в этой местности. Тысячи евреев внезапно проснулись и собрались вместе подобно гнезду, полному отвратительных червей. Когда они встретили нас выстрелами, мы дали им такой же ответ и отреагировали огнем. Затем мы храбро выполнили свой долг и перебили всех, кто оказался у нас на пути. Мы были решительны показать евреям, что Яссы, древняя столица Молдовы, все еще были румынскими. Мы хотели, чтобы они навсегда запомнили, что именно наша рука должна была здесь господствовать, что она определяла войну или мир, и кого наказывать или прощать.

В следующий день в Яссах появилась вся кавалерия из Бырлада, поспешившая на помощь обоим полкам, полиции, жандармерии и евреям. В Бухаресте, однако, газеты выпускали специальные номера с гигантскими заголовками: «Яссы пережили одну ночь и целый день революции!»

Сколько мы тогда смогли сделать, еще почти мальчишки. Насколько сильно мы поняли серьезность положения, когда нам клали ярмо на шею. Мы не восприняли это с равнодушием и с трусостью и преданностью послушных крепостных. По крайней мере, мы сделали так, что мы осуществили наши протесты. Мы дали священную присягу, которая должна была связать нас на всю жизнь, что мы любой ценой хотим сбросить с себя и разбить это ярмо, даже если эта борьба потребует от нас самых тяжелых жертв.

На следующий день я пошел в полицейскую префектуру, чтобы принести немного еды арестованным товарищам. Там был арестован и допрашивался Юлиан Сырбу, которого подозревали в авторстве манифеста. Когда я услышал об этом, я пошел к судебному следователю и сказал ему: «Автор манифеста не Сырбу, а я!»

Мой первый арест

В полицейской префектуре мне сказали: «Вы должны идти в здание суда с полицейским».

«Почему с полицейским?» – возразил я. «Я пойду один». Это был первый раз, когда засомневались в честности моего слова. Я чувствовал себя оскорбленным в моей чести.

Я заявил: «Я ни при каких обстоятельствах не пойду с конвоиром! Он должен идти в двадцати шагах за мной. Слово чести стоит больше, чем двадцать полицейских!» Так я и пошел в суд. В двадцати шагах за мной следовал конвоир.

Полицейский привел меня к судебному следователю. Тот заявил мне: «Вы арестованы. Я должен отправить вас в тюрьму». Когда я услышал это, у меня потемнело в глазах. В то время быть «арестованным» было большим позором. Никого из ясских студентов никогда не арестовывали. Никогда никто не слышал, чтобы хоть один национально мыслящий студент был бы за решеткой. Должен ли я, который боролся за мой народ, отправиться в тюрьму?

Я подошел к столу судебного следователя и сказал: «Господин следователь, я не приемлю этот арест! Никто не сможет силой потащить меня отсюда в тюрьму».

Бедняга! Чтобы прекратить все дальнейшие разговоры, он приказал конвоиру, чтобы тот отвел меня в тюрьму и дал мне хороший совет, чтобы я не сопротивлялся. Потом он вышел из комнаты. Полицейский пытался вывести меня. Тогда я сказал ему: «Идите домой, дружище, и, пожалуйста, оставьте меня в покое, потому что вы никогда не уведете меня отсюда!»

На это прибежали и другие полицейские. Но я оставался в комнате судебного следователя с одиннадцати часов утра до восьми часов вечера. Все попытки увести меня оставались безрезультатными. Я говорил себе: ты невиновен. Ты не сделал ничего иного, кроме как выполнил свой долг перед народом. Если кто-то и виновен во всем и должен по праву подвергнуться аресту, так это те, кто предал свой народ: парламент, давший согласие на политические права евреям.

Наконец, все судейские чиновники покинули здание суда. Остались лишь швейцары. И я тоже остался. Рядом со мной стояли полицейские.

Около восьми часов вечера в помещение зашли три офицера. Один сказал: «Господин Кодряну, у нас есть приказ очистить эту комнату!»

«Хорошо, господа офицеры, я выйду».

Я спустился по лестнице вниз и вышел.

Тут я к моему большому удивлению заметил перед собой роту жандармов, выстроенных полукругом, рядом с ними прокуроров, судей и полицию. Я пошел прямо и сел посреди двора на землю. Полицейские подошли ко мне и уговаривали меня: «Господин Кодряну, вы непременно должны пойти в тюрьму».

«Нет, я не пойду!»

Тогда они подняли меня на ноги, посадили меня в карету и повезли в тюрьму. Лошади шли шагом, так как за каретой маршировала рота жандармов. В последний момент, когда мы как раз стояли перед главными воротами тюрьмы, мои товарищи набросились на конвой и попытались освободить меня. Пистолеты полицейских агентов удержали их.

Было ли все это с нашей стороны протестом против законов этой страны? Вовсе нет! Это был протест против несправедливости, под игом которой нас хотели согнуть.

Сегодня то сильное упорство против моего первого попадания в тюрьму представляется мне темным предчувствием всех этих страданий, которые я должен был перенести в ходе моей борьбы между мрачными тюремными стенами.

Целую неделю до кануна Пасхи я оставался в тюрьме. Мои первые дни в тюрьме! Я переносил их с очень большим трудом, потому что просто не мог понять, что кто-то, кто борется за народ, оказывается за решеткой по приказу тех, кто борется против народа.

После того, как меня освободили, я поехал домой. Много соотечественником ожидали меня на вокзале. Они подготовили мне бурную демонстрацию и призывали меня, чтобы я неутомимо продолжал борьбу, так как это борьба народа. И в конце народ, все же, всегда останется победителем!

Все, что еще осталось хорошего и благородного у румынского народа, от крестьянина до интеллектуала, с большой болью услышало печальную весть об изменении Статьи 7. Народ ничего не мог сделать против этого, он видело себя преданным и проданным своими руководителями. Какое проклятие, какие прегрешения обрекли нас, румын, на то, что нашими руководителями были такие мерзавцы?

Я сравниваю друг с другом две исторические даты, два различных румынских государства с различными людьми и одними и теми же проблемами:

Здесь Конституционное национальное собрание 1879 года, Маленькой Румынии, которой хватило мужества выдержать давление Европы, тут Конституционное национальное собрание Большой Румынии 1923 года, той Великой Румынии, которая была построена на нашей крови. Какое различие! Конституционное национальное собрание 1923 года позволило себе под давлением Европы унизиться до лакейства и подвергнуть жизнь всего народа самой тяжелой опасности.

Нужно знать национально-народную позицию румынских борцов 1879 года, философа Конты, поэта Александри, министра Когэлничану, нашего великого Михаила Эминеску, Петричейку, Негри и Ксенопола, чтобы знать, как они с последней преданностью боролись за право румынского народа на жизнь, как они мужественно сопротивлялись угрожающим молниям Европы.

Еврейско-масонские мракобесы снова и снова пытались заставить эти голоса замолчать и запереть их в могиле забвения, так как эти люди как титаны писали для своего народа, думали и боролись ради него. За последние пятьдесят лет наши политики ввиду растущей еврейской опасности не делали ничего иного, кроме того, что копали могилу для нашего народа. Если, однако, наше поколение перешагнет эти позорные годы, то оно окажется на той же линии веры и чувства, в том же положении, что и бессмертные борцы 1879 года, и в момент этой святой встречи мы благодарно и почтительно склоняемся перед великими тенями прошлого.

Всеобщая студенческая забастовка

Сразу после Пасхи борьба вспыхнула снова. В рамках «Лиги» профессор Куза продолжал борьбу в прессе. Мы, другие, организовывали движение. Оно применяло волну собраний в городе и деревне.

Изменение Статьи 7 конституции начало приводить в рядах студентов к плохим последствиям. Руководители из Бухареста и Клужа твердо верили в то, что студенческому движению, наконец, удастся убедить правительство в правомочности студенческих требований. Теперь они видели, что правительство не только оставило требования невыполненными, а даже предоставило евреям политические права. Это настолько лишило мужества и огорчило их, что они открыто заговорили о капитуляции и отступлении. В Клуже дошло до того, что председатель созвал собрание и попросил студентов, чтобы они снова начали посещать лекции. Большая масса студентов резко отвергла это наглое требование и заявила, что они боролись за свою честь и должны продержаться до окончания борьбы. Сторонниками этой точки зрения были: Ион Моца, Корнелиу Джорджеску, Мокани и наша группа. Председатель Алекса после этого подал в отставку. На его место был выбран Моца. Комитет тоже подал в отставку и был переизбран.

Удар правительства с целью заставить студентов снова посещать лекции был тем самым отражен. Однако, при этом сами руководители пожертвовали собой. Ион Моца и шестеро других навсегда были исключены из всех высших учебных заведений страны.

В Бухаресте группе под руководством Симионеску и Данулеску удалось оттеснить руководство студенческого союза, ставшего все более неуверенным и нерешительным, и самой взять руководство в свои руки. Также и здесь правительству не удалось добиться возобновления лекций после пасхальных праздников.

Июнь 1923 года.

Два месяца ожесточенного сопротивления, полных нужды и притеснений, прошли. Студенты были истощены и выжаты до последнего. В Бухаресте сенат принял решение о возобновлении лекций, даже если лекции должны были посещать только евреи и предатели. Приближались экзамены. В день возобновления лекций войска вошли в здание университета. Столкновения перед университетом не смогли предотвратить открытия. Правительства намеревалось затем провести такую операцию по очереди в отдельных университетах. Ясский университет должен был бы оказаться последним в сравнении с другими тремя как бы снова безупречно функционирующими университетами, и вследствие этого он был бы ослаблен. Через одну неделю в Клуже и еще несколько дней спустя в Черновцах работа университета была возобновлена под штыками армии, как и в Бухаресте. Еще через одну неделю наступил трудный час и для Ясс.

Благодаря правительственной тактике изоляции Ясский университет остался один, и его стойкость сильно пострадала. Накануне открытия мы решили всю ночь занимать здание университета, так как мы знали, что у армии был приказ войти в университет на следующий день. Еще в течение дня я послал одного надежного студента в здание университета, который должен был незаметно снять внутренние засовы с двух окон, так чтобы их можно было открыть с улицы. Не сообщая никому ничего заранее, я созвал примерно сто студентов в девять часов вечера в зал Бежан. В десять часов здание университета было занято нами. Над главным порталом университета развевалось знамя со свастикой. Вскоре появился ректор, профессор Симионеску. Мы открыли и впустили его. Он пытался убедить нас, чтобы мы покинули здание университета. Мы изложили ему наши причины. Через несколько часов напрасного увещевания он снова ушел. Мы выставили посты и всю ночь оставались в боевой готовности.

На следующий день студенты появились целыми толпами. Воодушевленные нашими решительными действиями, они единодушно решили продолжать борьбу. Евреи с яростью нападали на нас.

Через два дня студенты в Клуже снова попытались отнять университет из рук полиции. Еще через два дня студенты из Бухареста и Черновцов последовали их примеру. Эта борьба вновь встряхнула студенчество и привела к повторному закрытию всех университетов. Вместе с тем заканчивался также семестр. Румынская молодежь сдала свой экзамен и выстояла. Она подала пример силы характера, стойкости и согласия. Ни в одной стране до сих пор не было того, чтобы все студенчество как один человек взяло на себя всю ответственность и все опасности и выдержало всеобщую забастовку целый год, чтобы воплотить свою веру, чтобы своим примером растормошить совесть всего народа во времена серьезных решений. Это прекрасная глава, героический период, который со страданиями этих юношей был записан в книгу жизни румынского народа.

Планы еврейства

по отношению к румынскому народу и земле

Кто верит в то, что евреи – несчастные, пострадавшие от судьбы люди, которых занесло к нам случайным ветром, тот ошибается. Евреи всего мира образуют одну связанную их кровью, а также скрепленную талмудом общность. У них есть свое собственное, накрепко связанное государство, есть свои законы и цели, которые формулируются их вождями и воплощаются в действия. Основу их государства образует Кагал, еврейское самоуправление. Потому нам никогда не приходится иметь дело с одними лишь отдельными евреями, а только с хорошо организованной властью еврейской общности.

В каждом большом или маленьком городе, где накапливается некоторое количество евреев, немедленно образуется Кагал, еврейская община. У Кагала есть свои руководители, свои собственные законы, свои налоги и т.д., и он накрепко охватывает, таким образом, все еврейское население соответствующей местности. Здесь, в маленьком местном Кагале, разрабатываются планы, как можно сделать послушными местных политиков и органы власти, как евреи могут проникнуть в важные для них круги судей, офицеров и высоких чиновников; каким путем нужно идти, чтобы отобрать торговлю из рук румын; как они могут разобраться с каким-то местным антисемитом, как они устранят честного государственного чиновника, который мешает им; какую позицию они должны занять, если обнищавшее от их эксплуатации население встнает на дыбы и перейдет к антисемитской обороне.

Мы не хотим здесь детально разбирать эти планы. В общем, можно наблюдать следующие методы при их проведении:

1. Чтобы сделать местных политиков сговорчивыми:

подарки;

личные услуги;

Финансирование пропаганды политической организации, как например, с помощью печати листовок и прокламаций, автомобильных поездок и т.д. Если в этом населенном пункте есть несколько еврейских кредиторов, то они распределяются по различным политическим организациям.

2. Чтобы сделать сговорчивыми органы власти: коррупция и взяточничество. Полицейский – будь то даже в самом маленьком местечке Молдовы – наряду со своим жалованием от государства получает еще одно или два жалования. Однажды подкупленный, он превращается в раба евреев, которые теперь, если необходимо, применяют второе оружие:

шантаж. Чиновнику угрожают разоблачением его проступка.

Если чиновника нельзя ни подкупить, ни шантажировать, его уничтожат. Они разыщут его слабости: если он любит вино, они подыщут случай, чтобы скомпрометировать его этим. Тому, кто поддается влиянию женщин, они подошлют женщину, которая вскружит ему голову, скомпрометирует его и уничтожит его семью. Если он вспыльчив, они натравят на него склонного к насилию хулигана, который убьет его, или же чиновник сам убьет его, вследствие чего попадет в тюрьму. Если у чиновника нет слабостей, которыми они могут воспользоваться, то они будут лгать, открыто или скрытно клеветать на него и жаловаться на него его начальникам.

В заселенных евреями городах остаются только чиновники, которые либо подкуплены, либо подверглись шантажу или приближаются к устранению.

3. Евреи прокрадываются в различные круги уважаемых личностей, с помощью огромного служебного рвения, административных советов, личных услуг низменного рода и лести.

Так почти у всех политиков есть еврейские секретари, которые делают для них покупки, чистят им ботинки, качают им детей, носят им портфель и т.д., другими словами: втираются с помощью лести. Румын напротив меньше для этого пригоден, он менее утончен, он абсолютно честно приходит от земли и хочет быть верным солдатом, который идет путем земли, но не путем подхалимства.

4. Методы уничтожения румынского торговца.

Еврейский торговец противопоставляется румыну, или румынский зажимается между двумя еврейскими торговцами.

Товары отдаются ниже себестоимости. Возникающая из-за этого потеря покрывается из фонда Кагала. Таким образом, румынских торговцев постепенно побеждают. Еврейскому механизму уничтожения конкурентов-румын благоприятствуют различные обстоятельства:

Прежде всего, еврейское превосходство в торговле, которое является результатом значительно более долгой практики, по сравнению с практикой румын. Кроме того, еврей с самого начала более силен, так как он борется при поддержке Кагала. Румын же противостоит ему только один, без защиты своего государства. От подкупленных евреями властей он может ожидать только издевательств. Румын борется не только со своим еврейским конкурентом, а со всем Кагалом. Легко понять, из-за чего отдельный человек потерпит поражение в борьбе против еврейской общины. Он предоставлен себе самому и ударам судьбы и в одиночку противостоит бывалой еврейской банде. Это формула всех политиков вроде господина Михалаке: «Румын должен стать купцом». Я прошу показать мне хоть одного единственного румынского купца, которому помогло бы румынское государство. Я прошу показать мне хоть одну единственную школу, которая обучает настоящих купцов, а не банковских служащих или служащих бюро. Покажите мне единственное учреждение, которое создано этими политиками, и со скромным капиталом помогало бы молодому выпускнику коммерческого училища стать на ноги, чтобы сделать из него умелого купца.

Не румын убежал от торговли, а эти политики позабыли о своем долге и дезертировали как вожди и руководители народа. Покинутый своими руководителями, румын совсем один противостоял организованной еврейской банде, ее мошенническим махинациям и ее грязной конкуренции и должен был потерпеть крах.

Наступит время, когда мы потребуем отчета от этих «руководителей» народа!

Заговор еврейства против крови и почвы румынского народа

Я еще раз подчеркну: мы противостоим не нескольким жалким индивидуумам, которых привел сюда случай, и которые ищут теперь у нас защиту и поддержку. Мы имеем дело с настоящим еврейским государством, с целой армией, которая пришла к нам с захватническими намерениями. Движение еврейского населения и его проникновение в Румынию проводятся по точным планам. По всей вероятности «Большой еврейский совет» планирует создание новой Палестины на местности, которая, начинаясь от Балтийского моря, захватывает часть Польши и Чехословакии и получает половину Румынии до Черного моря. Вследствие этого связь со старой Палестиной легко можно было бы поддерживать. Неужели кто-то действительно так наивен, что верит, что движение еврейского народа – случайное явление? Они приходят в соответствии с самым тщательным образом продуманным планом, но они слишком трусливы, чтобы прибегнуть к оружию, слишком трусливы, чтобы решиться на настоящую борьбу и проливать свою кровь, а только одно это дало бы им право на нашу землю.

Откуда нам известны эти планы? Мы их точно знаем, так как мы делаем наши выводы из движений противника. Каждый полководец, который точно следит за движениями своего противника, может узнать его намерения. Это относится к самым элементарным военным знаниям.

Чтобы сломить всякую силу сопротивления в румынском народе, евреи применяют единый и дьявольский план.

Они всеми средствами стремятся к тому, чтобы разорвать душевные связи. Чтобы разрушить связь с вечным, они распространяют свои богоборческие идеи и стремятся к тому, чтобы осуществить их, чтобы сделать из румынского народа вообще, или, по крайней мере, из его «руководителей», безбожный народ. Если, однако, однажды народ будет оторван от своего Бога и своей земли, он погибнет. Не из-за меча, а вследствие того, что ему отрежут корни его внутренней жизни. Чтобы разрушить связь с землей, которая образует источник жизни народа, национализм они представляют как устаревшую и давно неактуальную идею, и нападают на все, что поддерживает связь с понятием отечества, узы любви, которые связывают румынский народ с его родной землей, разрываются.

Для проведения этого евреи овладевают прессой. Они приветствуют каждую возможность разжечь раздоры в румынском народе и расколоть его, по возможности, на несколько лагерей, которые ожесточенно враждуют между собой. Они пытаются все больше брать в свои руки все румынские источники жизни. Они систематически ведут народ по пути порока, чтобы разрушить всякую мораль. Они отравляют и одурманивают народ всеми возможными алкогольными напитками и наркотиками.

Тот, кто хочет уничтожить народ, достигнет этого следующим способом: разрушение связи с небом и землей, разжигание междоусобиц и споров, внедрение безнравственности и порочности, ограничение всех источников жизни народа вплоть до крайней черты, физическое отравление и т.д. Все эти средства уничтожают народ эффективнее, чем пушки и самолеты-бомбардировщики!

Я прошу румын, чтобы они оглянулись в прошлое. Разве эту убийственную систему не проводили с дьявольской точностью и настойчивостью? Откройте же глаза и прочитайте прессу последних сорока лет, с тех пор как газетное дело попало в руки евреев. Почитайте еврейские газеты: «Adevarul», «Dimineatza», «Lupta», «Opinia», «Lume» и другие. Посмотрите, разве с каждой страницы, с каждой колонки снова и снова вам навстречу не шипит и не извивается змеей этот план! Откройте же глаза, и вы увидите разорванную политическую жизнь румынского народа!

С этими еврейскими планами дела обстоят как с ядовитыми газами на войне. Используй их против своего врага, но не смей сам прикасаться к ним. Евреи проповедуют безбожие христианам, но они сами следуют самым смешным, самым экстремальным предписаниям своей религии. Они хотят «освободить» румын от любви к их земле, но они сами скупают гигантские земельные участки. Они всюду борются с национальным сознанием и ругают всякую национальную позицию, однако, сами они остаются шовинистически-еврейскими националистами.

Планы евреев против студенческого движения

Кто полагает, что у еврейских сил не было точного плана нападения на студенческое движение, ошибается. На мгновение евреи, которые чувствовали себя разоблаченными и побитыми в их прежних планах, разумеется, растерялись. Но только на мгновение. Затем они попытались бросить против студентов коммунистических рабочих. Они натравливали румын на румын. Успеха не последовало. Рабочие были слишком ослаблены и начинали понимать, что мы боролись за их права и за права народа. Многие в душе были на нашей стороне.

Когда евреи увидели, что им не удалось подстрекнуть рабочих против студенчества, они пытались заставить правительство и политический государственный аппарат выступить против нас.

Все политические партии нуждаются в деньгах. Им нужны большие государственные ссуды из заграницы, если они в правительстве. Им снова нужны голоса избирателей и благожелательная пресса, если они в оппозиции. Евреи просто угрожают отдельным политическим партиям лишением всех денежных средств, которые необходимы для предвыборной пропаганды. Они угрожают через международную еврейскую финансовую олигархию, что никакие государственные ссуды больше не будут предоставлены. Они играют голосами избирателей и определяют победу или поражение различных партий. В демократическом государстве они владеют теми же политическими правами, что и румыны. Они угрожают через прессу, которая почти полностью находится в их когтях, и с ее помощью они могут уничтожить любую партию или любое правительство. Деньги, пресса и голоса избирателей определяют жизнь или смерть партии в демократическом государстве. Однако все три средства были в руках евреев, так что румынские политические партии – это ничто иные как слепые инструменты в руках еврейских сил.

Так что нужно понимать, что мы в нашей борьбе против евреев должны драться с правительством, партиями, органами власти и армией, в то время как сами евреи остаются в стороне, усмехаясь и потирая руки.

Позиция и аргументы евреев

«Но что же скажет заграница об антисемитском движении в Румынии? Не является ли оно возвратом к варварству? Что скажут научные мужи, что скажет цивилизация об этом?» Повсюду наши политики повторяют нам эти достаточно известные еврейские лозунги, которые можно ежедневно и ежечасно прочесть во всех газетах.

Когда, наконец, через четырнадцать лет непреклонной борьбы Германия с ее цивилизацией и ее высокой культурой энергично выступает против евреев и под руководством Адольфа Гитлера побеждает тысячеголовую ядовитую гидру, то и лозунг о варварстве антисемитизма разваливается на части.

Но сразу появляется новая ложь: «Вы служите Германии! Вам платят немцы, чтобы вы занимались антисемитизмом. Откуда у вас в противном случае взялись бы ваши денежные средства?» И бездарные, бесхарактерные и бесчестные румынские политики бессмысленно повторяют это, естественно, за еврейской прессой: «Откуда у вас деньги? Вы служите Германской империи!»

В 1919, 1920 и 1921 годах вся еврейская пресса нападала на румынское государство, всюду разжигала беспорядки и призывала к террору против правительства, конституции, церкви, общественного порядка и против всякого рода национальной позиции и патриотизма.

И теперь? О, чудо, чудо! Теперь та же пресса, которой до сегодняшнего дня руководят все те же самые евреи, внезапно превращается в защитницу всего государственного порядка и законов! Она – открытая противница всякого насилия. Однако, мы теперь – «враги страны», «ультраправые», мы «служим врагам Румынии и получаем от них деньги», и т.д. В один прекрасный день мы услышим и это: «Вас всех подкупили евреи!»

Когда же, наконец, наступит день, когда даже самый последний румын разгадает лживые и коварные аргументы евреев и отвергнет их как что-то поистине дьявольское? Когда придет миг, когда каждый узнает грязную душу этого народа?

По нашему лицу, по нашей румынской душе наносят удар за ударом, нам достается унижение за унижением, вплоть до чудовищного утверждения: «Евреи – это защитники Румынии!» Они защищены от всех неприятностей и живут в мире и изобилии. Мы напротив, как говорят, – враги румынского народа. Жизнь и свобода находятся под угрозой. Нас преследуют все румынские власти, как бешеных собак!

Я все это видел собственными глазами, и я сам страдал все эти часы, отравленный до самой глубины моей души. Мы отправляемся на борьбу за нашу страну, с чистым сердцем и душой, подобной прозрачной слезе, и в течение долгих лет боремся в скрытой от других и горькой нужде и мучительном голоде. Они разрывали нас на части и угнетали нас. И теперь мы должны видеть, как на нас ставят клеймо врагов страны, как наши соотечественники преследуют нас и кричат нам: «Вы боретесь только потому, что вам платят иностранцы!» При этом нам приходится видеть, как рядом с нами евреи владеют нашей страной! И их еще поднимают до уровня защитников и покровителей румынского народного духа и румынского государства, враг которого ты – ты, румынская молодежь!

Это чудовищно!

Ночи напролет мы мучились этими мыслями, и были часы, в которые нас переполняло отвращение, и лицо заливала краска стыда. Боль почти одолевала нас. Мы думали, не было ли бы лучше, если бы мы оставили эту страну, чтобы навсегда уехать в широкий мир. Или мы размышляли, не лучше ли было бы устроить страшное возмездие за всех эти постыдные поступки, возмездие, в котором нашли бы свою смерть все: и мы, и эти предатели нашего народа! Но с нами и с ними мы навсегда утащим в пропасть проклятые драконьи головы еврейской гидры!

Совещание руководителей студенческого движения

В Бухаресте в тесном кругу было решено созвать всех руководителей и представителей студенчества после богатого событиями года борьбы. Это заседание должно было проходить с 22 по 25 августа 1923 года в Клуже. Моца, председатель студенческого союза «Петру Майор» из Клужа, известил нас, что власти уведомили его, что они запретят это заседание. Тогда мы из Ясс ответили как жителям Клужа, так и всем другим университетским профессорам, что мы все равно хотим провести это заседание, а именно в Яссах. Мы готовы взять на себя всю ответственность, даже если правительство будет угрожать запретом. Наше предложение было принято.

Утром 22 августа мы принимали делегации на вокзале: из Клужа под руководством Иона Моцы, из Черновцов под руководством Тудосе Попеску и Карстяну и из Бухареста с Наполеоном Крецу, Симионеску и Рапяну во главе. В 10 часов мы все пошли в собор на тихую панихиду по погибшим на войне студентам, среди которых был и капитан Штефан Петрович, прежний председатель ясского студенчества.

Мы к нашему большому негодованию обнаружили, что двери собора заперты цепями и охраняются жандармами. Там мы все преклонили колени, обнажили головы и помянули мертвых, посреди улицы, из-за закрытой церкви, доступ в которую верующим не запрещали даже язычники. Случайно мимо проходил священник Штиубеи. Он увидел нас, подошел к нам и прочел нам молитву. С обнаженными головами мы затем молча пошли к университету. Евреи из окон и дверей их лавок бросали вслед нам взгляды, похожие на отравленные стрелы.

На наружной лестнице здания университета нас уже ожидали представители власти с многочисленными чиновниками службы безопасности. Они сообщили нам, что министерство внутренних дел запретило собрание. Прокурор просил нас разойтись. До глубины души возмущенный этим, я взволнованно закричал ему:

«Господин прокурор, насколько я знаю, мы живем в правовом государстве! Конституция предоставляет каждому свободу митингов и собраний. И вы лучше меня должны были знать, что никакой министр просто не может лишить нас прав, которые нам предоставляет Конституция. Поэтому я прошу вас, именем закона, который не мы, а вы сами попираете ногами: освободите вход немедленно!»

Мы все были чрезмерно ожесточены. Меньше часа назад мы столкнулись с подлостью, когда нам цепями закрыли дверь собора, чтобы воспрепятствовать нашей молитве. Теперь нас пытались спровоцировать и унизить, препятствуя войти в наш собственный дом, в университет. Действия властей были открытой насмешкой над всеми законами. Для нашего терпения этого было уже слишком много. Мы атаковали здание университета и в драке заставили обратиться в бегство всех, кто стоял у нас на пути. Начался ожесточенный рукопашный бой, в ходе которого мы заняли наш университет силой.

Тринадцатый пехотный полк, пришедший с опозданием всего на мгновение, окружил здание университета. Мы забаррикадировались и защищали входы изнутри. Перед каждым окном патрулировали трое солдат с винтовками с примкнутыми штыками.

В таком малоутешительном положении в полдень в аудитории юридического факультета открылось заседание. Участники были бледны от возбуждения и обиды из-за того, что произошло перед собором и перед зданием университета. Гнетущее настроение царило в пустом зале. Лица всех выражали тревогу: что произойдет, если военные перейдут в наступление и атакуют университет? Никаких речей не было. Все чувствовали серьезность ситуации и предвидели, что назревают серьезные события. На первый день меня выбрали председателем. Мы начали с острого осуждения произошедшего. Некоторые брали слово и протестовали. Затем начались совещания о развитии и дальнейшей борьбе нашего движения. Какую позицию следовало бы нам занять в наступающем семестре? Должны ли мы капитулировать и сложить оружие? Это было невозможно! За что же мы тогда боролись целый год? Неужели всем нашим успехом будет лишь то, что нас унижали и били?

Должны ли мы продолжать борьбу? Это тоже было возможно лишь с большим трудом. Силы студентов были уже на исходе. Они больше не выдержали бы второго года борьбы. Все же Моца, Тудосе Попеску, Симионеску и я выступили за то, что борьба в любом случае должна продолжаться. Речь шла о жертве! Наше отступление не могло принести нам ничего кроме вреда и унижения. Но из наших жертв должно было, наконец, родиться благо для нашего народа.

Около восьми часов вечера начало смеркаться. С улицы доносились шум и крики. Константин Панку, старый борец 1919 года, собрал вокруг себя студентов и многочисленных жителей Ясс. Они попытались атаковать университет, чтобы передать нам несколько мешков хлеба. Мы бросились к окнам и выглянули наружу. Демонстранты проломили оцепление у гостиницы «Туфлин». Стремительно они поднимаются на холм. Второе оцепление на улице Корои тоже проламывается после тяжелого столкновения. Затем и третье. Крики «Ура!» долетают к нам вверх. Уже мы готовимся, чтобы вырваться. Там наши освободители больше не могут прорвать четвертое оцепление солдат. Панку несет мешок хлеба на плече и кричит громким голосом: «Освободите наших ребят!» Слезы радости стоят у нас в глазах. Мы выступали за наш народ – и вот теперь приходит он, наш народ, и не оставляет нас одних!

В девять часов вечера начинаются переговоры с властями. Наполеон Крецу ведет их для нас. Власти обещают всем свободный выход при условии: выдать Корнелиу Зелю Кодряну! Студенты возмущенно отказываются.

В одиннадцать часов вечера нам сообщают, что мы можем покинуть здание в группах по трое. Власти надеются, что таким образом задержат меня у входа. Мы принимаем условие. Каждые пять минут здание университета покидают по три студента. У входа их внимательно осматривают четыре полицейских комиссара и чиновники уголовной полиции. Они ищут меня. Я быстро избавляюсь от моего румынского национального костюма, даю его одному товарищу и надеваю гражданский костюм. Затем я выхожу с Симионеску и с еще одним. Я открываю большую входную дверь и роняю как бы случайно несколько монет. Когда монеты со звоном падают на каменный кафель, чиновники уголовной полиции смотрят вслед им и кричат нам: «Вы потеряли деньги!» Мы наклоняемся к земле, отворачиваем лица и ищем. Полицейские тоже наклоняются и помогают нам в этом. Симионеску беседует с ними. Он пытается зажечь спичку. Между тем я уже убежал.

Во всей таинственности продолжение заседания переносится на следующий день в монастырь Четэцуя за городом. Я переодеваюсь кочегаром и прокрадываюсь наружу. Когда я прихожу, даже товарищи не узнают меня в первый момент. Сегодня председательствует Ион Моца. Мы выставляем дозорного и работаем в полном спокойствии. С нашего холма каждого человека можно увидеть уже на расстоянии двух километров. До позднего вечера мы остаемся вместе. Делаются предложения и принимаются решения. На этом заседании 10 декабря объявляется национальным праздником студенчества.

На третий день мы продолжаем наши обсуждения в маленьком лесу на холме Галата. Принимаем решение продолжать борьбу. Выбирается руководящий комитет, который должен разработать директивы для работы студенчества всех университетов. В этот комитет входят: Ион Моца из Клужа, Тудосе Попеску из Черновцов, Илие Гырняца из Ясс, Симионеску из Бухареста и я. Созданием этого комитета окончательно устраняется прежнее руководство бухарестского студенчества, которому очень сильно недоставало решимости и энергии. Внешне оно некоторое время еще существует, но студентами, тем не менее, больше не руководит.

Теперь в первый раз публично принимается новый лозунг: борьба против политических партий. Эти партии – это чуждые народу сообщества интересов. Нужно пробудить веру в новое румынское движение, в движение, за которое студенты публично признают свою ответственность и которое они поведут к победе. Это движение называется: «Лига христианско-национальной защиты».

На четвертый день мы закончили наше совещание в доме госпожи Гики. Заседание заканчивалось. Вечером студенты снова поехали в их университетские города. Я ехал в Кымпулунг, чтобы подготовить большой съезд «Лиги» в Буковине. Профессор Куза и все руководители движения должны были принять участие в нем. Только с большим трудом мне удалось проехать. Власти издали приказ о моем аресте.

В поездке я еще раз с радостью размышлял о наших решениях, которые мы приняли на этом заседании. Встреча прошла под знаком нашего боевого духа. Больше всего я радовался, что наша группа получила нового борца: Иона Моцу, председателя студенческого союза Клужа.

Съезд «Лиги» в Кымпулунге

Съезд в Кумпулунге происходил 17 сентября 1923 года. Его проведение стало возможным только после тяжелой борьбы, так как правительство запретило его и вызвало из Черновцов войска под командованием полковника. Власти были решительно настроены на то, чтобы предотвратить заседание любыми средствами. Доступы к городу были перекрыты сильными воинскими подразделениями. Мы собрали наши силы у западного входа в город напротив Садовой и Пожориты. Там мы прорвали военные оцепления с помощью крестьянской гвардии из Дорна-Ватры и Кандрени. Мы охраняли длинный обоз, состоявший из нескольких сотен крестьянских телег, которые блокировали проезд более одного часа.

Народное собрание проводилось на кладбище у городской церкви. На нем выступали: профессор Куза, мой отец, доктор Кэтэлин, председатель буковинской организации, Тудосе Попеску, братья Октав и Валериан Дануляну, которые с пылающей душой организовали этот впечатляющий конгресс вместе с доктором Кэтэлином.

Горные крестьяне с длинными волосами в одежде их отцов собрались вместе в их городе, придя по призыву длинных пастушьих рогов, многочисленные и готовые к борьбе как никогда прежде. Они верили, что пришел час, которого их отцы ждали веками, час, когда румын отрубит голову еврейской гидре, чтобы, наконец, самому стать господином своей земли, с ее горами, ее реками и ее городами. Они с трудом вынесли на себе тяжелое бремя войны. Их кровь проливалась на всех фронтах и создала Великую Румынию. Но к их большой боли и глубокому разочарованию Великая Румыния не принесла того, чего они ожидали. Великая Румыния отказалась освободить их от цепей еврейского рабства. Великая Румыния снова отдала этих крестьян для эксплуатации евреям, принесла им наших политиканов, которые приказывают наказывать их плетьми и бросать в тюрьму, стоит им лишь решиться потребовать назад свои исторические права, украденные у них. Все леса Буковины, все те покрытые елями высоты, которые принадлежат к фонду румынской православной церкви, которая и сама тоже стала политизированной и переполненной чужаками, отданы в эксплуатацию еврею Анхауху. Этот еврей платит за кубометр сплошной древесины позорную цену всего в двадцать пфеннигов, тогда как румынский крестьянин должен платить за это же целых девять марок!

Так наши великолепные девственные леса падают под непреклонным топором еврея и исчезают. Бедность и горе распространяется по нашим румынским деревням. Зеленые горы превращаются в голые скалы. Но еврей Анхаух и его родня неутомимо, днем и ночью, таскают набитые золотом чемоданы через границы страны.

Этими сказочными прибылями еврей делится с румынскими политиками, которые являются верными товарищами еврея в эксплуатации тысяч и тысяч румынских крестьян!

Собрание выбрало 30 крестьян, которые должны были под руководством Кэтэлина и Валериана Даниляну ехать в Бухарест для аудиенции у премьер-министра. Его хотели просить, чтобы он, все же, принял меры против планомерного опустошения лесов и отменил договор между церковным фондом и евреем Анхаухом. Но кроме того они хотели попросить премьер-министра ввести «Numerus clausus» в школах. Крестьяне хотели вместе с тем продемонстрировать свою любовь к молодежи, которая призвала их к борьбе. Собрание, кроме того, выбрало Тудосе Попеску и меня представителями тридцати крестьян в Бухаресте.

Я поехал заранее, чтобы подготовить все для приема этих 30 крестьян. Они впервые прибыли в столицу их страны с такой большой чистотой, заботой и надеждами в своих сердцах. Они приехали также к нам, студентам, и, несмотря на свою бедность, не побоялись больших денежных жертв. Поэтому румынское студенчество должно было принять их очень сердечно.

Когда они прибыли в Бухарест, студенты на вокзале встречали их как королей. Но разве они не истинные короли румынской земли, эти гордые горные крестьяне? Они со слезами на глазах вышли из поезда и поднимали взгляды к святой столице отечества.

За вокзалом уже ждал прокурор с большим количеством комиссаров и отрядами жандармерии. Они запретили нам проход. Полиция получила приказ атаковать нас. Приклады винтовок и резиновые дубинки обрушились на белые локоны и добрые лица крестьян. Посыпался град ударов со всех сторон. Мы, студенты, спрятали крестьян в центре и прорвали первое оцепление. Возле здания политехнического института мы прорвали второе и третье, и попали, наконец, на свободное пространство.

Крестьяне плакали. Один из них от негодования разорвал свою румынскую крестьянскую рубашку на теле.

На следующий день мы все пошли к премьер-министру. Нас записывают на следующий день. Наконец, нас обнадеживают третьим днем. Мы входим в зал и ждем. Мы ждем один час, молча, шепча, передвигаясь на цыпочках.

Тут появляется секретарь премьер-министра и говорит: «Господа, идите домой. Господин премьер-министр не может вас принять. Он только что созвал безотлагательное заседание Совета министров».

Мы пытаемся возражать: «Но мы все же приехали издалека…»

Но тут секретарь захлопывает дверь за собой. Каждый из этих крестьян только за билет на поезд заплатил тысячу лей, думаю я. Неужели нам придется уезжать ни с чем? Мы не можем больше оставаться в Бухаресте дольше и ждать.

Я хватаю дверную ручку, трясу ее и кричу изо всех сил: «Откройте! Немедленно откройте, иначе я разобью дверь на куски и войду силой!» Я колочу по двери ногой, чтобы придать больше силы моим словам. Теперь крестьяне тоже начинают кричать и нажимают плечами на дверь, что она трещит во всех стыках. Внезапно дверь открывается. На пороге появляются несколько объятых ужасом господ с бледными лицами и всколоченными волосами.

«Чего вы хотите, господа?» – заикаются они.

«Скажите господину премьер-министру, что если он не примет нас в данный момент, мы здесь быстро все разобьем вдребезги и ворвемся в его кабинет силой!»

Через несколько минут все двери широко открываются. Нас пускают. Через несколько лестниц мы добираемся до кабинета премьер-министра, мы входим.

В зале стоит, прямой и ровный, как линейка Йонел Брэтиану, премьер-министр. За ним стоят министры Ангелеску, Флореску, Константинеску, Винтила Брэтиану и другие.

«Чего вы все же хотите от меня, добрые люди?» – спрашивает премьер-министр.

Мы были внутренне еще в полном волнении и охотно дали бы резкий ответ, чтобы выразить наше истинное душевное состояние. Но когда крестьяне в своих крепких крестьянских башмаках прошли по мраморным ступеням и утонули в тяжелых коврах, они стали смущаться:

«Господин премьер-министр, Ваше превосходительство, мы целуем руки и склоняемся перед Вашим превосходительством в глубоком почтении. Чего мы хотим? Мы не требуем ничего иного кроме справедливости, так как евреи одолели нас. Они сотнями железнодорожных поездов вывозят древесину из наших лесов. Дождь заливает наши хижины, так как у нас даже нет скудной кровельной драни, чтобы покрыть крышу. Мы не можем послать наших детей в школу, потому что школы переполнены евреями. Так наши дети когда-то станут холопами евреев».

Премьер-министр выслушал их молча, ни словом не упоминая о предшествующих событиях в приемной.

В конце концов, крестьяне сказали: «Мы также требуем для студентов, чтобы им предоставили то, чего они требуют, и «Numerus clausus»».

Тут премьер-министр сказал: «Спокойно идите домой и наберитесь терпения. Я поручу разобраться с проблемой лесов. Но ввести «Numerus clausus» невозможно. Покажите мне хоть одно европейское государство, которое ввело его, и я тоже его введу».

Европе предстояло проснуться только через десять лет и ввести «Numerus clausus», и ей пришлось признать правоту нас и нашего требования. Конечно, Йонела Брэтиану тогда уже не было среди живых, чтобы сдержать свое слово. Тем не менее, его преемники – это никто иные как слуги Иудеи. Они подняли против нас кулак, и по приказанию чужих властителей они душат нас и убирают нас со своего пути.

Без какой-либо надежды мы ехали домой. Мы знали: ничего не произошло! Единственным результатом нашей аудиенции был арест доктора Кэтэлина, руководителя нашей делегации, и арест отца Даниляну.

Группа студентов устроила вечером демонстрацию перед зданием министерства внутренних дел. При этом студент Владимир Фриму был задержан и отправлен в тюрьму Вэкэкрешти.

Но мы, не добившись того, чего хотели, когда ехали в Кымпулунг.

Студенческий заговор в октябре 1923 года

Мы решили отомстить за несправедливость, чтобы дать предостерегающий пример на будущее.

В Кымпулунг прибыл также Моца. Мы вместе хотели подняться к монастырю «Петру Рареша» до Рарэу, так как я люблю эту гору как никакую другую. Пока мы взбирались к Рарэу, Моца изливал мне свою душу. Вся внутренняя борьба и тревоги прошлого времени выплескивались из него.

Он говорил: «Студенты определенно не смогут оказывать осенью дальнейшее сопротивление. Чем жалобно молить о прощении всех через один год борьбы, все же, лучше будет, если мы попросим их снова посещать лекции.

Мы как руководители хотим привести это движение к великому финалу. Мы хотим принести в жертву нас самих. С собой мы утащим в пропасть всех тех, кто виновны в измене нашему народу. Нам нужно достать пистолеты и застрелить всех предателей. Мы должны однажды подать пример, который как страшное напоминание войдет во всю будущую историю нашего народа. То, что произойдет с нами, застрелят ли нас при этом, или мы медленно сгнием в тюрьмах, не имеет никакого значения».

Я согласился с Моцей. Последний акт нашей борьбы должен был даже ценой нашего уничтожения остаться в истории, должен был стать справедливым наказанием предателям. Как позорно дезертировали эти создания, покинули свои ответственные позиции и унизили румынский народ, подвергнув его самым большим опасностям!

В то мгновение мы чувствовали, как наша кровь жаждет мести, возмездия за всю безнаказанную несправедливость и за длинную цепь унижений, которые наш народ должен был вынести...

Вскоре после этой прогулки мы собрались в Яссах в доме господина Булнару на совещание. Здесь присутствовали: Ион Моца, Корнелиу Джорджеску, Верникеску из Клужа, Илие Гырняца, Раду Миронович, Леонида Бандак и я из Ясс и Тудосе Попеску из Черновцов.

Вопрос, который мы задали себе в самом начале, звучал: кто ответственен в первую очередь за всю эту несправедливость? Кто несет главную вину за беды страны? Румыны или евреи? Мы все полагали, что главные виновники – это те соотечественники-мошенники, которые предают свой народ за иудины сребреники. Евреи – это наши враги и ненавидят нас, отравляют нас, хотят искоренить нас. Но руководители румынского народа, однако, которые действуют с ними заодно, – это больше чем враги: они предатели! Самого жесткого и самого сурового наказания заслуживает, в первую очередь, предатель. Только потом наступает очередь врага. Если бы у меня была единственная пуля в стволе, и передо мной стояли враг и предатель, я без промедлений выстрелил бы в предателя!

Мы согласились с кандидатурами определенных господ, которых мы знали как виновных в измене народу. Это было шесть министров. Во главе их стоял Георге Мырзеску. Наконец, настал бы час, когда мерзавцы, считавшие себя неограниченными хозяевами над послушным и неспособным к какому-либо сопротивлению народом, должны будут своей жизнью поплатиться за свои бесчестные поступки. Теперь сама нация непостижимыми душевными приказами посылала своих мстителей.

Потом мы анализировали вторую категорию: евреи. Кого из двух миллионов мы должны были выбрать? Кого мы должны были уничтожить? Мы долго размышляли и пришли, наконец, к выводу, что истинные предводители еврейского массированного вторжения – это раввины. Они ведут еврейское войско торговцев в наступление. Если где-нибудь румын пал жертвой экономического краха, то это не нужно приписывать случаю. Он пал жертвой потому, что так решил раввин. За каждым купленным румынским политиком ухмыляется гримаса раввина, который заранее точно все запланировал, а затем приказывает Кагалу или еврейской банкирской банде, чтобы тот платил этой продажной твари. За каждой еврейской газетой и ее репортажем стоят клевета, ложь, травля, одним словом – стоит план раввина.

Так как нас было очень мало, мы подобрали себе лишь высших главарей из Бухареста. Если бы нас было больше, мы определенно взяли бы на мушку их всех, до последнего.

Тогда мы занялись банкирами: Аристидом и Маврикием Бланками, которые подкупали все политические партии и всех румынских политиков. Они делают этих политиков членами наблюдательных советов в их еврейских банках и засыпают их деньгами. Так еврей Беркович финансировал Либеральную партию, в то время как Бланк взял на себя финансирование Национально-цэрэнистской партии (крестьянская партия). Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы купить также и Либеральную партию.

Затем пришла очередь евреев прессы: сначала самые дерзкие и самые бесстыдные. Отравители душ Розенталь, Фильдерман, Хонигман (Фагуре), директора гигантских газет «Dimineatza», «Adeverul» и «Lupta», все ожесточенные враги румын.

Маленькими группами мы ехали в Бухарест и навсегда прощались с Яссами. Я оставил студентам письмо, в котором сообщал им о нашем решении и прощался с ними. В то же время я просил их, чтобы они снова посещали лекции, но оставались непоколебимыми в вере до последней большой победы. Каждый из нас оставил письма родителям и товарищам.

В Бухаресте мы все встретились. Мы пошли к Данулеску, которого знали довольно давно, и который всегда производил на нас хорошее впечатление. Однако он не присоединился к нашей группе, но мы просили его о ночлеге, который он очень охотно предоставил нам.

От Данулеску мы приблизительно в восемь часов вечера отправились к Драгошу, где хотели обсудить еще несколько невыясненных вопросов и, прежде всего, точно установить дату нашей акции.

Едва мы были вместе, как Драгош, бледный и встревоженный, вошел в комнату и, заикаясь, сказал: «Друзья, полиция окружила дом». Было 8 октября 1923 года. Как раз пробило 9 часов. Одно мгновение мы сидели застывшие и растерянные. У нас не было времени ни на одно слово. Наши взгляды искали друг друга.

В следующее мгновение я вышел в прихожую и через стеклянную дверь увидел фигуру генерала Николяну, который с несколькими комиссарами пытался взломать дверь. Тут дверь уже с треском открывалась. Весь дом заполнили полицейские.

Генерал Николяну крикнул нам: «Руки вверх!»

Но мы уже не успели этого сделать. Каждого из нас уже скрутили по два полицейских. Справа стоял я сам, затем следовали Моца, Корнелиу Джорджеску, Тудосе Попеску, Раду Миронович, Верникеску и Драгош.

Снова раздался голос генерала: «Немедленно сдайте все пистолеты!»

Мы отвечали: «У нас нет оружия». Ведь только у Моцы и Верникеску были пистолеты.

После этого нас вытащили на улицу и каждого посадили в уже подготовленный автомобиль. Из дома доносилось рыдание матери нашего друга Драгоша.

Автомобили поехали. Мы не говорили ни слова, не спрашивали наших конвоиров ни о чем. Те тоже не задавали вопросов. После того, как мы проехали несколько улиц, машины въехали во двор полицейской префектуры. Нас вытянули из машины, и повели в комнату. Сначала у нас осмотрели карманы, потом забрали все, что у нас было на теле, даже воротнички и галстуки.

Нас заставили встать лицом к стене. Нам строжайше запретили поворачивать голову и оглядываться назад. Долгое время нам пришлось так стоять. Мы думали: куда мы попали? Еще несколько часов назад мы были свободные, гордые люди, готовые решительно сломать цепи рабства нашего народа. Кто мы теперь? Несколько жалких арестованных, которые по приказу жалких полицейских агентов должны неподвижно стоять лицом к стене, после того как нас обыскали и ограбили как карманных воров. Теперь начинается наш большой путь страданий. И он начался с этого унижения. Я думаю, что для борца, который живет ради мужской гордости и чести, нет более жесткого страдания, чем разоружение и унижение. Во всяком случае, смерть можно вынести легче, чем этот позор.

Нас ввели в комнату и посадили на скамьи, удаленные друг от друга примерно на пять метров. Рядом с нами сидели полицейские агенты. Мы даже не могли смотреть на товарищей. Часами мы сидели так, пока нас, наконец, не вызвали на допрос. Товарищами по несчастью этих мрачных часов были: Моца, Тудосе Попеску, Раду Миронович, Корнелиу Джорджеску, Верникеску, Драгош и я.

После мучительного времени ожидания нас поодиночке повели на допрос. На нем присутствовали: прокурор, судебный следователь, генерал Николяну и несколько представителей министерств. Меня допросили только к утру. Мне предъявили некоторые из моих писем, также обе корзинки, в которых лежали наши пистолеты, и которые мы раньше спрятали в укромном месте. Я не мог понять, как можно было найти их. То, что нас арестовали, я понимал. Но кто же выдал место, где лежали наши револьверы?

Мой допрос начался. Я не знал, что говорили до меня другие, мы никак не договаривались заранее, что мы будем говорить в случае ареста. Таким образом, я был вынужден быстро оценить сложившуюся ситуацию. Я решил так, как я полагал, будет лучше всего. Всего одно мгновение, потом я сконцентрировался.

Когда мне задали первый вопрос, прошло уже больше трех минут с того момента, как меня ввели в кабинет. Все же, я не был в состоянии ясно понять положение, в котором мы находились, чтобы принять решение. Я смертельно устал и был душевно разбит.

Когда от меня потребовали ответа, я сказал: «Господа, прошу вас, дайте мне одну минуту времени на размышление».

Я стоял перед решением: либо все отрицать, либо во всем признаться! Я собрался с мыслями и решил ничего не отрицать. Я хотел признаться в полной правде, но не робко и с сожалением, а мужественно и определенно. Потому я признался:

«Пистолеты принадлежат нам. Мы хотели застрелить из них министров, раввинов и крупных банкиров».

Меня спрашивают об именах наших жертв. Когда я теперь начинаю перечислять имена, начиная с министра Константинеску до евреев Бланка, Фильдермана и Хонигмана, глаза присутствующих становятся все больше. Они рассматривают меня с ужасом. Теперь я знаю, что все допрошенные до сих пор товарищи все отрицали.

«Но, сударь, за что их убивать?» «Первых за то, что они распродали наше отечество, других, потому что они – наши враги и губители».

«И вы не сожалеете о своем решении?»

«Мы ни о чем не сожалеем... То, что наш проект потерпел неудачу, ничего, по сути, не меняет. За нами стоят десятки тысяч, которые думают точно так же, как мы!»

Когда я говорил это, мне казалось, что с моей души свалилась огромная каменная глыба унижения, тяготевшая надо мной, которая тяготила бы меня еще больше, если бы я сейчас соврал. Теперь я твердо стоял на прочном как скала фундаменте моей веры, которая привела меня сюда, и был готов бороться как с жестокой долей, которая ожидала меня, так и с полицейскими, которые играли со мной как хозяева над моей жизнью и смертью. Если бы я отрицал, мне постоянно пришлось бы занимать оборонительную позицию, чтобы защищаться от предъявленных нам обвинений. Мне нужно было бы просить о снисхождении и о помиловании. Из-за письменных доказательств, которые они держали в руках, мы при последующих судебных процессах попали бы в недостойную ситуацию, так как нам пришлось бы отрицать наш собственный почерк. Вместе с тем, однако, мы отрицали бы нашу веру, нашу правду. Это было бы против нашей совести и против чести нашего движения. Неужели у нас как у руководителей большого студенческого движения не хватило бы мужество отвечать за нашу веру и за наши действия? Кроме того, наш народ никогда не узнал бы о наших мыслях. Наконец, думал я, хоть один плод нашего страдания останется: незнающий, неосведомленный народ узнал наконец-то своих врагов.

Наконец от меня потребовали написать мои объяснения собственной рукой.

Я сделал это. Я еще добавил:

«Мы не установили дату нашего предприятия. Нас внезапно арестовали во время обсуждения. Я придерживался мнения, что мы должны были нанести удар через одну или две недели».

Здесь судебный следователь прервал меня и пытался заставить меня отказаться от этого дополнения. Лишь позже я понял, почему он на этом настаивал. Это дополнительное заявление перечеркивало юридическую ценность обвинения и образовывало основу для нашей защиты. Так как заговор требует четырех обстоятельств: людей, которые решили действовать, имя устраняемого лица, приобретения оружия и установление даты покушения.

Тем не менее, мы еще не определили эту дату, а как раз говорили об этом, когда нас арестовывали нас. Однако дата имела решающую важность. Через две недели могло произойти так, что мы заболели, или наши жертвы умерли, или правительство ушло в отставку, пошло на уступки и все прочее. Вся наша защита перед судом опиралась бы на этот важный пункт.

После этого объяснения меня вывели и препроводили в подземную одиночную камеру. Камеру заперли на замок снаружи. Я предполагал, что в смежных камерах сидят мои товарищи. Я со всех сил стучал кулаком по стене и спрашивал своего соседа. Глухо я услышал через стену: «Моца».

Я опустился на несколько досок и попытался уснуть, потому что смертельно устал. Так как у меня не было пальто, я скоро начал мерзнуть и дрожать от холода. Тогда клопы начали мучить меня. В камере прямо-таки кишело ими. Я взял доски и перевернул их на другой бок, но клопы снова и снова выползали. Я повторял этот маневр несколько раз, до тех пор, пока я не увидел, что наступило утро. Потом я услышал шум. Дверь раскрылась. Нас вывели и посадили по отдельности в подготовленные машины. В сопровождение каждому досталось по два жандарма и по два конвоира. Автомобили ехали по нескольким неизвестным улицам. С любопытством прохожие смотрели нам вслед. Мы покидали город Бухарест. Через некоторое время мы остановились перед огромными воротами с надписью: «Государственная тюрьма Вэкэрешти». Нас выгрузили и окружили штыками. С интервалом в десять метров нас повели внутрь. Слышны были громкое щелканье замков, дребезжание цепей, потом большие створки ворот открылись. Мы молча перекрестились и вошли. Нас сразу привели в администрацию тюрьмы, где нам вручили ордера на арест, в которых говорилось, что мы были арестованы за заговор против безопасности государства. Предусмотренное наказание: каторжные работы! Затем нас всех повели в другой двор, в середине которого возвышалась тюремная церковь. Вокруг находились огромные каменные стены с камерами и темницами.

Меня привели в одну из камер на заднем плане двора. Она была точно длиной два метра и шириной один метр. Снаружи она запиралась тяжелыми замками. Внутри нее находились только нары из голых досок. Рядом с дверью было крохотное окно с тяжелой железной решеткой. Где будут другие товарищи? Я лег на доски и заснул. Уже через два часа я проснулся, дрожа и стуча зубами, так как в камере было ужасно холодно. Ни один солнечный луч не мог проникнуть внутрь. В смятении я оглядывался и все еще не мог понять, что я сидел в тюрьме. Только медленно я осознал отчаяние вокруг меня. Я сказал себе: ты попал в страшное положение. Волна горя и обиды поднималась в моем сердце. Но я утешался: ведь это было ради нашего народа! После этого я начал заниматься гимнастическими упражнениями руками, чтобы хоть немного согреться.

Около одиннадцати часов я услышал шаги. Пришел тюремщик и открыл дверь. Я посмотрел на него. Это был незнакомый, ворчливый человек. Злыми глазами он смотрел на меня. Он подал мне ржаной хлеб и жестяную тарелку с супом. Я спросил его: «Господин надзиратель, не найдется ли у вас сигареты для меня?» «Нет!» Безмолвно он снова закрыл камеру и ушел прочь. Я отломил кусок хлеба и съел несколько ложек супа. Затем я поставил тарелку на цементный пол камеры и попытался собраться с мыслями.

Я не мог понять, как полиции удалось нас поймать. Должно быть, кто-то из наших проболтался по неосторожности? Или же кто-то нас предал? Как они смогли найти наши пистолеты? Снова я услышал шаги. Через железную решетку окошка я увидел, как к моей камере приближаются священник и еще несколько господ. Они начали увещевать меня: «Но, как возможно, что вы, образованные молодые люди, могли решиться на что-то в этом роде?» Я ответил: «Если возможно, что этот народ, который заполоняют евреи и продают его руководители, насмехаются и издеваются над ним, мчится навстречу верной гибели, тогда также возможно и то, на что мы решились».

«Но ведь для вас же открыто так много законных дорог».

«Мы шли по всем ним, пока не оказались здесь. Если бы нашлась только одна единственная проходимая дорога, то мы определенно не были бы теперь здесь».

«Но разве так лучше? Вам придется много страдать за то, что выбрали этот путь».

Я говорю: «Да! Но из наших страданий когда-то созреет освобождение для нашего народа!»

Тогда они снова ушли.

Примерно в четыре часа появился надзиратель и принес мне старое разорванное одеяло и мешок с соломой. Я приготовил их, насколько получилось. Потом я съел еще немного хлеба и лег. Я думал о беседе со священником и говорил себе: от пиршеств и спокойной жизни граждан народ еще никогда не получал пользы. От жертвы и преданности у народа возрастает новая жизнь и новая сила. В этом я нашел смысл нашего страдания и моральную и душевную поддержку в эти мрачные часы.

Я снова поднялся, встал на колени и молился: Боже Всемогущий! Мы берем на себя все грехи этого народа. Так прими же нашу нынешнюю жертву милостиво и сделай так, чтобы из нее созрела новая жизнь для нашего народа!

Я думал о моей матери и о моих близких дома. Конечно, они за это время узнали о нашей доле и теперь тоже думали обо мне. Я помолился за них, а потом лег спать. Хотя я лег в одежде и накрылся одеялом, я все же очень замерз. Я плохо спал, так как соломенный тюфяк был слишком коротким для меня.

Было восемь часов утра, когда охранник открыл дверь камеры. Я проснулся, и мужчина спросил меня, не хотел бы я выйти на несколько минут. Я вышел и сделал несколько гимнастических упражнений, чтобы немного согреться. Моя камера была на небольшом возвышении, и я мог видеть весь двор. Там я внезапно увидел, как кто-то в румынском национальном костюме идет между арестантами. Мой отец! Я не мог в это поверить. Что он здесь искал? Не арестовали ли они и его тоже? Я дал знак моему отцу. Он посмотрел вверх и узнал меня.

Охранник сразу прервал меня: «Господин, здесь не разрешается подавать знаки, понятно?»

Я смотрю на него и говорю: «Дружище, оставь нас, ради Бога, с той жестокой долей, которую Бог возложил на нас, и не взваливай на нас бремя еще и с твоей стороны». После этого я вернулся в камеру.

Во второй половине дня меня снова вытащили. Меня окружили между штыками и вывели из тюрьмы. На пути уже стояли другие товарищи. На расстоянии по десять метров друг от друга нас выстраивают, каждый между двумя штыками. Во главе стоит мой отец, сопровождаемый двумя солдатами с примкнутыми штыками. Присоединилось несколько новых арестованных: Траян Брязу из Клужа, Леонида Бандак из Ясс и Данулеску. Нам строго запрещается поворачивать голову или подавать какие-то знаки товарищам. Только на короткое мгновение я смог видеть изможденные лица моих товарищей по несчастью.

Но больше всего мучило мое сердце то печальное положение, в которое мой отец попал без какой-либо вины. Он был абсолютно невиновен. Теперь этот учитель гимназии, который на протяжении всей жизни боролся за народ, который как майор и командир батальона во время войны сражался в первых рядах, на передовой, который несколько раз был избран народом в парламент и при этом не оставался в задних рядах, под конвоем шел по улицам столицы.

Мы маршировали к суду, длинной колонной. Соотечественники-румыны рассматривали нас с безразличием. Когда мы шагали по еврейскому кварталу, евреи выбегали к воротам или высовывались в окна. Некоторые бросали нам насмешливые взгляды и злобно ухмылялись. Другие раскрывали пасть и делали громко замечания. Другие плевали на нас. Мы смотрели на землю, наше кровоточащее сердце сжималось. Так мы прошли остаток дороги.

Суд подтвердил ордеры о нашем аресте. Нашим защитником был адвокат Паул Илиеску, который первым заявил о своей добровольной готовности защищать нас. Той же дорогой и той же колонной нас снова отвели назад. В газетных киосках мы читали заголовки еврейских газет, которые объявляли крупными заголовками: «Заговор студентов», «Арест заговорщиков».

Тогда я снова был в моей камере. Здесь я две полные недели просидел на цементном полу. Я не знал ничего о моих товарищах. С воли я не получал никаких вестей.

После этих двух недель, которые показались мне двумя столетиями, нас вытащили из цементных камер и перевели в помещения, в которых были печки. Каждая такая камера была на три человека. Мы могли сами готовить себе еду и вместе есть.

Когда мы вновь увидели товарищей, это был для нас настоящий праздник. Я проживал в одной камере с Драгошем и Данулеску. Между тем Гырняца, председатель ясского студенчества, сам сдался властям, так что наше число возросло до тринадцати: мой отец, совершенно невиновный, Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович, Леонида Бандак, Верникеску, Траян Брязу и я – мы все были обвинены в заговоре, затем Драгош и Данулеску – эти двое за то, что мы встречались и проводили наши совещания в их квартирах. Кроме нас, Владимир Фриму уже был в тюрьме. Мы здесь встретили его, так как он был арестован уже давно во время демонстрации перед министерством внутренних дел.

Теперь мы получили спиртовой кипятильник. Из продуктов, которые нам время от времени присылали родственники и знакомые, мы начали сами готовить себе еду. Продовольственное снабжение арестантов было ужасным, нужда, в которой они жили, неописуемой.

Мой отец добился от администрации тюрьмы разрешения, чтобы мы каждое утро в семь часов могли идти в тюремную церковь для утренней молитвы. Перед ступенями алтаря мы преклоняли колени и читали «Отче наш». Тудосе Попеску пел «Святую Богородицу». Там мы находили утешение для нашей тюремной жизни и черпали силы для будущих дней.

Затем мы составили рабочую программу. Моца занимался нашим процессом, Данулеску готовился к государственному экзамену на врача. Я работал над точным организационным планом для всей молодежи, принимая во внимание нашу национальную борьбу. Эта организация должна была охватывать всех студентов, мужскую сельскую молодежь и учеников средних школ. Я работал над планом до Рождества. Вплоть до самых маленьких подробностей я разрабатывал его, чтобы тогда, когда нас выпустят из тюрьмы, сразу начать его осуществление. Если же нам доведется остаться в тюрьме, я хотел передать его кому-то, чтобы он смог по этому плану приступить к организации молодежи. Это непременно должно было бы происходить в рамках нашей «Лиги». «Лига» должна была стать чисто политической организацией. Однако наше большое молодежное объединение было задумано как просветительская общность и боевое содружество всей молодежи.

8 ноября, в день святых Архангелов Михаила и Гавриила, мы совещались, какое имя мы должны дать нашей молодежной организации. Тут я сказал: «Архангела Михаила». Мой отец сказал: «В тюремной церкви рядом с дверью, слева от алтаря, висит икона Архангела Михаила». «Давайте посмотрим», закричал я. Мы пошли, Моца, Гырняца, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович и Тудосе Попеску. Мы рассматривали изображение и были поражены. Икона была исключительной красоты. Иконы обычно не производили никакого впечатления на меня. Теперь, однако, я чувствовал себя связанным с этой иконой всей душой. У меня было впечатление, как будто бы святой архангел как живой стоял передо мной. С тех пор я полюбил эту икону. Всякий раз как мы находили церковь открытой, мы входили и молились перед иконой. При этом наша душа наполнялась спокойствием и гордой радостью.

Затем началась мука бесконечных хождений в суд. Пешком, между штыков, по грязным улицам пригорода, с разорванными ботинками и мокрыми ногами, мы шагали туда. Еврейских жуликов, которые обманули государство на много сотен миллионов, возят в тюрьму в элегантных машинах. Мы же должны были каждый раз идти пешком, по грязи и холоду. Часто мы напрасно прибывали в здание суда и не были допрошены. Нас хотели замучить и унизить этими хождениями. Судебный следователь заставлял приводить меня двадцать пять раз, а допрашивал только дважды. Мы ничего не меняли в наших прежних показаниях.

Нас беспрерывно мучила мысль – кто предал нас? Ночи напролет мы сидели, размышляли и пытались разгадать загадку. Мы подозревали одного за другим.

Однажды утром я один пошел к церкви, встал перед иконой Архангела Михаила, молился и просил Бога, чтобы он показал нам предателя. Когда я вечером того дня сидел за столом с товарищами, я внезапно сказал им: «Я вынужден сообщить вам печальную новость. Предатель разоблачен. Он среди нас и сидит с нами за этим столом». Все молча смотрели друг на друга. Моца и я тщательно наблюдали за выражениями лиц каждого и пытались обнаруживать какое-либо движение, который могло бы дать нам хоть какой-то, пусть даже слабый намек.

Я потянулся рукой к моему нагрудному карману и сказал: «Теперь я представлю вам доказательства».

В этот момент Верникеску вскочил и одно мгновение стоял в нерешительности. Тогда он передал ключ к шкафу с продуктами Бандаку и сказал: «Я ухожу».

Этот внезапный уход Верникеску показался нам странным. Мы дальше продолжали нашу беседу о доказательствах измены. Только я отказался отдавать эти доказательства и предъявлять их, так как у меня ведь ничего не было.

Когда мы встали и хотели уходить, мы нашли Верникеску одного в углу. Он сказал нам: «Кодряну подозревает меня».

Я ответил ему, что никого не подозреваю.

Проходили неделя за неделей. Наша жизнь в тюрьме протекала все тяжелее. Каждый день я карандашом на стене над моей кроватью проводил короткую черточку. Снаружи были враги народа и наслаждались своей честью и всеми благами этого мира. И мы? Помимо всех душевных мук, мы часто ложились спать голодными и всю ночь дрожали от холода на голых досках.

И, все же, дни радости бывали также и для нас, заключенных. Через два тяжелых тюремных месяца мы узнали, что моего отца и Данулеску должны были освободить. Какой радостью это было для нас всех! Мы помогли им собрать их вещи. Вскоре их вывели. Мы видели, как они покидали тюрьму, и смотрели им вслед, пока ворота снова не закрылись за ними. Я попросил своего отца, чтобы он дома сказал матери и всем моим близким, чтобы они не беспокоились за меня.

Спустя короткое время нас также покинули Драгош, Бандак, Брязу и Верникеску, так как они, как и мой отец и Данулеску, были выведены из процесса. Нас осталось лишь шестеро, обвиненных в заговоре против государственной безопасности. Через несколько дней мы получили от Драгоша сообщение, что предателем был Верникеску. Драгош даже точно переписал показания Верникеску из судебного дела. Когда мы получили эту весть, мы были потрясены до глубины души.

Вне стен тюрьмы

Во всех университетах студенты снова пошли на занятия. Одно мгновение, кажется, воцарилась общая беспомощность. Уже два месяца они жили под постоянным террором еврейской прессы. Она беспрерывно клеветала на нашу попытку отомстить за вопиющую несправедливость, и снова и снова причитала о катастрофических последствиях этой попытки для всей страны. Еврейская пресса выла, будто мы утратили всякое доверие цивилизованного мира. Мы якобы были государством, в котором царило балканское положение. Беспрерывно она скулила: «Что скажет Берлин? Что скажут об этом Вена и Париж?» Внезапно евреи стали проявлять себя как наиболее пылкие защитники жизненных интересов государства и изо дня в день атаковали румынских политиков, чтобы те приняли энергичные меры против национального движения, которое, по их мнению, нужно было задушить железной рукой.

Когда годом раньше еврей Макс Гольдштейн заложил бомбу в румынском сенате, и служба безопасности («сигуранца») арестовала евреев-коммунистов, тогда та же пресса взвыла: «Государство не может бороться с волей народа средствами насилия. Где же тогда Конституция? Где законы? Где свободы, которые гарантируются нам Конституцией? Что будет говорить заграница о государстве, которое скатывается к таким насильственным мерам? Арестами, тюрьмами, штыками и террором никакое государство не может удержаться. Так как на насильственные меры со стороны государства народ или отдельный человек тоже ответят силой. На террор отвечают террором, и виноваты будут не эти люди, а государство, которое спровоцировало их».

Теперь та же пресса писала с бесстыдством, которого не видели только слепцы: «Того факта, что эти террористы арестованы и попали в тюрьму, еще не достаточно. Они должны быть осуждены так, чтобы это, наконец, послужило устрашающим примером. Но даже и этого мало: Нужно сразу сажать в тюрьму всех, кто распространяет антисемитские идеи. Потому что они наносят огромный вред нашей стране. Этот антисемитский сорняк пора, наконец, вырвать с корнем. Здесь нужно действовать безжалостно и беспощадно».

Этому потоку подлости национальная пресса противопоставила прочную плотину. Кроме большой ежедневной газеты «Universul», которая всегда проявляла безупречную позицию в национальных вопросах, национальное движение владело еще восемью газетами, которые выходили в Бухаресте, Яссах, Клуже, Черновцах и Орэштии (Броос в Трансильвании).

Студенчество понимало необходимость нашей жертвы. Так случилось, что все студенческое движение все сильнее чувствовало себя связанным с этими стенами тюрьмы Вэкэрешти, за которыми сидели его руководители.

Также крестьяне начинали беспокоиться о нас. Они посылали нам деньги и молились за нас в церквях. Особенно в лесах Буковины и в Трансильвании, где распространялась «Libertatea» («Свобода»), газета священника Моцы. Вот, как пример, сообщение из газеты «Cuvantul Studentese» от 7 марта 1924 года:

«Среди денежных пожертвований, которые арестованные студенты в Вэкэрешти получили от крестьян многих деревень из всех частей страны, есть одно пожертвование, которое ценнее, чем все другие. Это лепта, которую послали бедные крестьяне из западно-трансильванских лесов и гор. Две, три или даже пять лей извлекли они из их скрученных носовых платков или из их широких кожаных ремней и отправились с ними в долину, по узким тропинкам, по которым когда-то герой Янку спускался в долину. Они послали свою лепту через горы, потому что они слышали, что там цвет молодежи был заключен в тюрьме, парни, которые намеревались освободить народ от нужды, бедности и печали. Из самых бедных углов страны, где с такой большой скорбью и горечью поют песню: «Наши горы полны сверкающим золотом, но мы влачимся от ворот к воротам, прося милостыню», из этих самых бедных углов был послан ценный дар; горсть скудных монет и душа, которая хоть и сидит в теле, которое остается нищим, голодным и оборванным, но зато хранит в себе самое ценное сокровище: сияющее здоровье, этот неиссякаемый источник жизненной силы, из которого во времена нужды приходит для народа освобождение. Крестьяне думают о студентах. Их душа начинает понимать, волноваться, ковать для себя новый идеал. Это самый лучший и самый выразительный знак!»

Скоро крестьяне объединятся с нами. Скоро их энергичные и терпеливые души объединятся с нашими и будут ждать великого часа справедливости.

Размышления о новой жизни

Приближалось Рождество. Мы остались одни и долгими бессонными ночами думали о наших близких дома. Наши мысли мучили нас день и ночь. Мы шли навстречу неизвестному будущему. Эта неизвестность буквально изводила нас. Мы все хотели, чтобы был определен срок нашего судебного процесса, чтобы мы, наконец, узнали, какая доля ждет нас. Пережитые трудности и общая судьба все более искренне связывали нас друг с другом. Ежедневные разговоры, которые были у нас обо всех возможных проблемах, вели нас к одним и тем же заключениям и шаг за шагом будили в нас одинаковый образ мыслей и чувств. Вопросы, которые касались национального движения, больше всего занимали нас днем и ночью. Только здесь, в тюрьме, мы научились правильно продумывать и вплоть до последних подробностей исследовать еврейскую проблему. Мы производили исследования ее причин и продумывали возможности ее решения. Здесь мы разрабатывали точные организационные планы и самым тщательным образом обдумывали нашу будущую практическую работу. Через некоторое время мы закончили дискуссии. Мы пришли к твердым законам, нашли непоколебимые истины.

Мы видели неуклюжие блуждания тех людей, которые без подготовки подходили к национальным вопросам. Они быстро начинали издавать газету, вскоре они демонстрировали миру свой нереальный организационный план. Мы наблюдали ошибочные выводы, мы видели их неуверенность в области организации и их безрассудство, когда нужно было действовать энергично.

Теперь после основательных размышлений мы четко сделали следующие выводы:

1. Еврейская проблема это не химера, а проблема, от решения которой зависит жизнь или смерть румынского народа. Руководители страны, которые действуют в различных политических партиях страны, все больше становятся игрушкой в руках Иуды.

2. Это «политиканство» как страшное проклятие тяготеет над нашей страной.

3. Румынский народ не в состоянии решить еврейскую проблему, пока не решит полностью проблему этого политиканства. Первым шагом нашего народа на пути к подавлению иудейской силы должно быть полное устранение этого пагубного политиканства.

В каждой стране есть евреи и руководители, которых она заслуживает. Как пиявки могут жить только в болоте, так и они тоже могут существовать только в болоте наших румынских пороков. Чтобы устранить их, мы должны сначала искоренить наши собственные пороки. Эта проблема куда глубже, чем показывал нам профессор Куза. Высокая миссия этой решающей борьбы доверена румынской молодежи. Если она хочет выполнить эту историческую миссию, если она хочет жить, если она еще хочет иметь родину, то она должна готовиться к этой борьбе и собрать все силы, чтобы добиться победы. Мы решили, что если мы выйдем из тюрьмы и с Божьей помощью больше не разделимся друг с другом, то навсегда останемся вместе и посвятим всю нашу жизнь этой цели.

Пока не дошло до того, чтобы мы могли заняться ошибками народа, мы начали заниматься сначала нашими собственными ошибками. Часами мы сидели вместе и обвиняли друг друга за наши ошибки, которые мы могли заметить. Это было щекотливое дело. Никто не любит слушать о своих собственных ошибках. Каждый верит, что он совершенен, или утверждает, что так думает. Но мы говорим: «Сначала мы должны узнать наши собственные ошибки и исправить их, и только тогда станет ясно, есть ли у нас право заниматься также ошибками других».

Так прошло Рождество. Зима заканчивалась, наступала весна. О нашей следующей судьбе мы все еще ничего не знали. Мы узнали лишь, что снаружи в народе началось сильное движение в защиту нас и нашего дела, вопреки отчаянным попыткам еврейской прессы задушить его. Движение постоянно росло как среди студентов, так и среди горожан и крестьян, и сильно распространялось в Трансильвании, в Бессарабии, в Буковине и в старом королевстве. Со всех сторон мы получали письма, которые воодушевляли нас и просили продолжать бескомпромиссную борьбу.

Весна приносит нам большую радость. Наш процесс назначен на 29 марта перед судом присяжных в Илфове (Бухарест). Мы начинаем готовиться. Нас посещают адвокаты. Они обращают наше внимание, что наше положение тяжелое из-за наших заявлений. Они советуют нам отказаться от этих показаний и нашей нынешней позиции. Умнее было бы все отрицать. Мы категорически отказываемся от этого требования и просим их, по возможности, чтобы они защищали нас в рамках и на основании наших заявлений. Так как мы решили не изменять их ни при каких обстоятельствах, безразлично, какой исход мог бы быть у процесса.

Если же нас, однако, против всего ожидания, оправдают, как мы могли бы расстаться с нашей иконой, перед которой молились каждое утро? Я искал среди всех арестантов, пока мне не удалось разыскать художника. Я поговорил с ним, и в течение двух недель он нарисовал нам большую икону высотой два метра. Это была точная копия иконы в тюремной церкви, которая изображала Архангела Михаила. Кроме того, я заказал маленькую иконку, чтобы всегда носить ее на себе, и еще одну средней величины, которую хотел подарить матери. Также Моца попросил нарисовать икону для своих родителей.

Затем мы прикинули и пришли к выводу, что за наши заявления нам следует ожидать, как минимум, пять лет тюрьмы. Тогда мы молились перед иконой: «Господи! Эти пять лет мы считаем потерянными. Если, однако, мы будем освобождены, то обещаем, что эти пять лет должны быть годами самой святой борьбы!»

Кроме того, мы решили, что если нас оправдают, мы все переселимся в Яссы. Там мы хотели устроить нашу штаб-квартиру. Оттуда мы хотели организовывать и охватывать, в точности по нашим подготовленным планам, всю молодежь страны. Учеников и учениц гимназий, учеников и учениц начальной школы, вплоть до народных школ, воспитанников ремесленных училищ, учительских курсов, коммерческих училищ, затем всю сельскую молодежь. Наконец, должно было происходить создание новых структур студенчества. Они все должны были расти в той же вере, которая воодушевляет также нас, чтобы они, когда выступят на ристалище политики, где, наконец, решится судьба нашей борьбы, образовали колонну за колонной, которые как бурные волны штормового прилива следуют друг за другом и не прекращаются никогда!

Политиканство, этот политический бандитизм, отравляет всю нашу национальную жизнь. Поэтому нужно прочно охватывать молодежь, несмотря на необходимость самовоспитания и самоуправления, чтобы сохранить ее от политиканства и его яда. Так как проникновение этого яда в ряды молодежи было бы равносильно нашему уничтожению и полной победе Израиля.

Больше того! Эта новая молодежь будет призвана по собственному почину решить проблему политиканства, так как если никакие молодые силы не стекаются к различным партиям, те будут приговорены к смерти, к смерти из-за истощения. Поэтому лозунг всего молодого поколения должен звучать так: ни одного молодого человека в старые политические партии! Тот, кто все же входит в политические партии, тот предатель своего поколения и своего народа!

Эти мысли и решения мы в случае нашего оправдания надеялись воплотить в действие. Наш план работы был готов и определял для каждого сферу его деятельности вплоть до мельчайших подробностей. Газета, которую мы хотели издавать, должна была называться «Новое поколение». Однако наша молодежная организация должна была получить имя «Архангел Михаил». Все знамена должны были нести ту икону Архангела Михаила из тюремной часовни Вэкэрешти. Эта организация румынской молодежи должна была быть, как мы видели, молодежной группой «Лиги христианско-национальной защиты». В этой молодежной группе должно было обучаться и получать соответствующее воспитание новое поколение.

Для нас этот рожденный за стенами тюрьмы Вэкэрешти план означал начало новой жизни. Это было что-то полностью новое и закрытое в себе, как в том, что касалось мыслей и организации, так и в том, что касалось плана работы, абсолютно отличавшееся от того, что мы думали до сих пор. Это было начало нового мира, фундамент на котором мы теперь хотели строить нашу организацию из года в год.

В случае освобождения мы хотели идти в различные университетские города и сообщать о нашем решении студентам. Мы хотели разъяснять им, что все уличные демонстрации, все столкновения ввиду нашего нового плана больше не имели смысла. Определенно мы признаем свою ответственность за большие демонстрации прошлого. Мы не отрицаем, что они были нашей идеей, не отрицаем и нашего участия, мы не стыдимся их, но их время прошло. Мы должны будем строить всех в новой организации, в большом боевом содружестве. Только оно принесет нам победу.

Наказание предателя и процесс

В последнее время я часто видел Моцу погруженным в глубокие размышления. Снова и снова он начинал говорить: «Даже если нас освободят, мы не сможем сделать ни одного шага вперед, прежде чем предатель не будет наказан. Предательство снова и снова измалывало жизненную силу нашего народа. Никогда мы, румыны, не воевали с предателем с оружием в руке. Поэтому разрастается измена на всех углах, поэтому размножаются предатели на всех дорогах. Поэтому вся наша государственная жизнь не что иное, как постоянная измена народу. Если мы не решим эту проблему, наш труд никогда не увенчается успехом».

На следующее утро должен был начаться наш процесс. Мы ожидаем его с большим напряжением. Наконец, мы узнаем о долгожданном решении.

Нас привели в канцелярию тюрьмы, где нас ждут наши близкие. Родители Корнелиу Джорджеску прибыли из города Германштадта (Сибиу). Потом дверь открывается, и в помещение входит Верникеску. Немедленно Моца подходит к нему, хватает его за руку, как будто хочет что-то ему сказать. Он тянет его в боковую комнату. Через несколько минут мы слышим семь револьверных выстрелов и громкие крики. Мы выбегаем наружу. Моца выстрелил в Верникеску, чтобы отомстить за измену. Я бросаюсь перед Моцей, чтобы защитить его, потому что он окружен надзирателями и полицейскими, которые накинулись на него. Только медленно стихает волнение среди присутствующих. Нас мгновенно схватили и заперли в одиночных камерах. Через зарешеченное окно мы видим, как Верникеску, предателя, уносят на носилках в больницу.

Тут мы начали петь нашу боевую песню. Так мы сопровождали его, пока носилки не исчезли за воротами тюрьмы. Через два часа появляется судебный следователь. Нас по одному приводят к нему. Мы все одобряем поступок Моцы и заявляем о своей солидарности с ним.

После того, как мы целую ночь пролежали на голом цементном полу, нас повели в суд. Процесс начинается в час пополудни. Уже с десяти часов утра тысячи студентов и граждан стоят перед зданием суда. В двенадцать часов дня все полки столичного гарнизона выводят на площадь перед судом, чтобы сдерживать необозримую толпу. В час дня нас вводят в зал перед судом присяжных.

Председатель суда Давидоглу, рядом с ним прокурор Райковичану. На скамье защитников сидели: профессор Паулеску, Паул Илиеску, Нелу Ионеску и другие. Выбирают присяжных заседателей. В зале царит полная тишина, когда оглашается обвинительный акт. Мы слушаем. Мы знаем, что речь идет о нашей судьбе. Наконец, каждому из нас дают слово. Начинается заключительный допрос. Мы соглашаемся во всем и остаемся при наших первых показаниях, разумеется, мы подчеркиваем, что мы еще не приняли точное и окончательное решение. Мы указываем причины, которые принудили нас к этому решению. Мы указываем на еврейскую опасность и предъявляем обвинения против прежних политиков, обвинения в измене народу и продажности. Несмотря на то, что председатель снова и снова прерывает нас, мы доводим до конца наши заявления.

Острые речи прокурора следуют за этим. Мы чувствуем: чаша весов склоняется в его пользу. Но успех прокурора длится недолго, так как теперь поднимается профессор Паулеску и оглашает свое заявление. Тихо как в церкви. Эта атмосфера создает большое уважение. Его почитают как святого. Его заявление кратко, оно сметает обвинение прокурора в сторону. Нервно он прижимается глубже в свое высокое кресло.

Затем объявлен перерыв. Между тем уже наступило восемь часов вечера. Снаружи народ накапливался во все большей массе. Блестяще выступали наши защитники: Нелу Ионеску, Таке Поликрат и другие, и, наконец, Паул Илиеску. Они говорили всю ночь.

Теперь было уже пять часов утра. С помощью нового обвинения прокурор пытается вернуть свою позицию и привлечь суд на свою сторону. Ему соответствующим образом отвечают. В шесть часов утра мы получаем последнее слово. Потом нас выводят. Присяжные удаляются на совещание. В течение получаса мы ждем снаружи. Эти полчаса тянутся для нас как полгода. Вскоре мы слышим громкие крики «Ура!».

Офицер приносит нам известие:

«Оправданы!»

Нас снова заводят в зал, где оглашают оправдательный приговор. Снаружи стоит и ждет народ. При сообщении о нашем оправдательном приговоре люди разразились восторженными криками «Ура!». Звучат песни. Нас сажают в автомобиль и по незнакомым улицам снова везут в Вэкэрешти, чтобы выполнить последние формальности освобождения.

Затем мы складываем наши пожитки, забираем наши иконы и готовимся покинуть этот мрачный склеп с его мучительными ночами и страданиями. Только бедный Моца еще должен оставаться здесь. Лишь Богу известно, когда он выйдет на свободу. Теперь он должен будет только один переносить эти мучительные часы. Нам приходится прощаться с ним. Со слезами в глазах мы обнимаем его и расстаемся друг с другом в глубокой боли. Мы идем на свободу, но он снова отправляется в темную камеру, чтобы еще неделями лежать в одиночку на холодном цементном полу.

Мы пошли сначала к Данулеску и Драгошу, чтобы попросить у их родных прощения за все неприятности, которым им пришлось перенести из-за нас, и поблагодарить их за поддержку и заботу, которые они проявляли так верно во время всего нашего заключения. Затем мы поехали домой. Наши матери и наши близкие встретили нас со слезами радости.

В Яссах

В Яссах более молодые товарищи ожидали меня с большим нетерпением. Из моих прежних сокурсников я никого больше не встретил. Все они с осени рассеялись по разным городам. Я принес икону Архангела Михаила в церковь Святого Спиридона, попросил освятить ее и поставить на алтарь.

Я посещал старых знакомых, встречался с молодыми студентами и радовался встрече. Радость длилась недолго. Когда я однажды гулял на улице Лэпушяну с обеими моими сестрами и примерно десятью студентами, полиция без какой-либо причины набросилась на нас и била нас резиновыми дубинками и винтовочными прикладами в лицо и по голове.

Так меня спровоцировали и без какой-либо вины и причины избили в Яссах. В тех самых Яссах, за которые я боролся так горячо, в которых я сражался с еврейским коммунизмом в университете в 1919, 1920 и 1922 годах. В Яссах, где я сдерживал опустошительный поток евреев и их прессы в течение долгих лет.

Должен ли я позволить беспричинно бить себя в своем собственном доме? Тогда я развернулся и решил добиться подобающего уважения к себе. Обида придала мне силу медведя. Но студенты и студентки, которые стояли вокруг меня, удерживали меня. Одни схватили меня руками, другие держали за ноги. Я не мог двигаться и получил еще несколько страшных ударов прикладом винтовки. Прохожие остановились и принялись ругать полицию. Слышались дикие крики. Между тем студенты освободили меня. Очень возмущенный и злой на них за то, что они меня удерживали, я пошел домой.

Но студенты поспешили за мной и умоляли меня: «Мы должны были сдерживать тебя! У полиции есть приказ всюду тебя провоцировать и застрелить при сопротивлении. Они надеются, что так избавятся от тебя».

После обеда я с Гырняцей и Раду Мироновичем пошел в студенческое общежитие, где собрались руководители студенческого движения. Они рассказывали о своей борьбе в прошлом году, с тех пор как мы больше не виделись. Они описывали, как снова начались лекции, и как удалось избежать унижения. 1 ноября, в начале семестра, студенты и профессора собрались в актовом зале. После торжественного богослужения Лазаряну разъяснил точку зрения студентов в речи, в которой он, в частности, сказал: мы снова пойдем на лекции, но все же еще не сейчас. Сначала мы передадим нашим профессорам и университетскому сенату меморандум и будем ждать ответа. Они рассказывали нам, как они передали меморандум, и как университетские профессора, с профессором Бакалоглу во главе, приняли большинство всех пунктов. Шестого ноября студенты снова начинали посещать лекции. Профессора поняли, что нужно избежать унижения студенчества, которое целый год боролось за свою веру.

Затем они сообщили нам, что министр Мырзеску устроил на должность полицейского префекта в Яссах одного из своих доверенных лиц. У него было задание задушить в Яссах студенческое движение и национальное движение, и он уже с помощью своих подчиненных начал систематически преследовать национальное движение. Так как, тем не менее, студенты спокойно посещали лекции, и полицейский префект не знал, как ему добыть лавры и заработать звонкую монету, он начал провоцировать студентов.

Так, например, 10 декабря, к студенткам, идущим в Собор, прицепились подвыпившие полицейские, начали жестоко задирать их, и бить резиновыми дубинками. Затем эти хранители порядка схватили их за волосы на глазах университетских профессоров и волочили по улице. Студентов избивали до крови. В тот самый день студента Георге Манолиу, руководителя студенческого хора, побили палками по лодыжкам и арестовали. В неописуемой грязи его держали под арестом в полицейском управлении, пока он не заболел и не умер от тяжелой болезни в больнице. За прошедшие полгода ясские студенты пережили тяжелые часы.

Потом пришел наш черед рассказывать. Мы рассказали, что мы пережили, и объяснили им, что главный долг всех нас – позаботиться о том, чтобы Моца как можно скорее мог выйти из тюрьмы. Мы изложили им планы нашей будущей работы и объяснили, как мы хотим воспитывать нашу молодежь в героическом духе. Мы объяснили им, как нужно изолировать вредное политиканство. Ни один молодой человек не должен больше вступать ни в одну партию. Стоило бы лишь преодолеть эту эпидемию, то «Лига христианско-национальной защиты» с профессором Кузой стала бы во главе правительства. Мы разъяснили им, что только при помощи сознательного национального правительства, которое является выражением нашего позиции, нашего здоровья и нашей силы, может быть удовлетворительно решена еврейская проблема. «Мы из Вэкэрешти», сказали мы, наконец, «решили все вместе переселиться в Яссы, чтобы устроить здесь штаб нашей борьбы и руководить отсюда борьбой. Но наша работа будет вестись под покровительством Архангела Михаила».

Товарищи приняли наши планы с большой радостью. Затем мы посетили профессоров Кузу, Гаванескула и Шумуляну и поделились также и с ними нашими идеями.


ГОД ТЯЖЕЛЫХ ИСПЫТАНИЙ

Май 1924 – май 1925 года

Для нашего нового дома

Так как у нас не было собственного дома, где мы могли бы проводить наши собрания, наши встречи были довольно трудны. У нас еще не было так много денег, чтобы снять хотя бы две маленькие комнаты, в которых мы могли бы работать над нашим планом организации молодежи. Мы проводили наши встречи в жалком деревянном бараке, который стоял во дворе госпожи Гики и был построен еще во время войны.

Однажды мы решили сами построить себе дом.

Я созвал на 6 мая 1924 года примерно шестьдесят молодых людей, студентов и гимназистов, членов первого «Братства креста», которое было тогда основано в Яссах. Я сказал им: «Дорогие друзья! До сих пор у румынского студенчества было право проводить свои собрания в здании университета. Нас оттуда прогнали. До недавнего времени мы могли встречаться, по крайней мере, в студенческих общежитиях. Теперь нас выбросили и оттуда. Сегодня дошло до того, что нам приходится встречаться в этом разваливающемся бараке. В других городах студенчеству в его стремлениях помогают. Здесь о нас никто не заботится. Наше окружение тут состоит из враждебных нам евреев и из душевно гнилых политических циркачей. Наши соотечественники-румыны вытеснены на окраины города, где они живут в нужде и бедствии. Мы совсем одни. Силу, чтобы выковать себе новую судьбу, мы всегда сможем найти исключительно в нас самих. Наконец, мы должны смириться с мыслью, что кроме Бога никто не готов нам помочь. Поэтому для нас не может быть никакого другого решения, кроме того как самим построить себе этот дом, который так нам нужен, построить его собственными руками. Конечно, никто из нас еще не строил дома и не лепил глину для кирпичей. Но нам нужно набраться мужества, чтобы избавиться от привычного нам образа мыслей. Сегодня юный школьник, едва став настоящим студентом, уже стыдится, что несет какой-то пакет в руке, когда переходит улицу. Нам нужны мужество и воля, чтобы создать что-то из ничего! Нам нужна железная воля, чтобы убрать все преграды с нашего пути и преодолеть все трудности!»

Один мелкий предприниматель с большой душой, который владел домом в Унгени, поддержал меня в моем проекте. Однажды этот мужчина, по имени Олимпиу Ласкар, сказал мне: «Господа, приезжайте, все же, на реку Прут, в Унгени, и начинайте там делать кирпичи. У меня там есть земельный участок с хорошей глиной. Там вы могли бы работать, сколько хотите. Я охотно предоставлю в ваше распоряжение и мой дом».

Мы приняли предложение с радостью, но у нас даже не было денег на билет в Унгени. Нам требовалось около триста лей (семь-восемь марок) примерно на двадцать человек. Олимпиу Ласкар дал нам и эту сумму.

Первый трудовой лагерь
Май 1924 года

Мы выехали восьмого мая. Некоторые ехали поездом, другие шли пешком. В целом нас было 26 товарищей.

У нас не было ничего, ни лопат, ни какого-либо ручного инструмента, ни денег, ни продуктов. Мы пошли к Ласкару и были приняты им с радостью. Он кричал нам: «Добро пожаловать, господа! Видите ли, этот район Унгени – это большое еврейское гнездо. Теперь, может быть, наглость евреев немного поутихнет из-за вашего присутствия. Нас, христиан, здесь всего лишь горстка, и евреи нас терроризируют».

Мы разделились на несколько групп и шли к христианам, чтобы занять несколько лопат, мотыг и другого необходимого инструмента. На следующий день мы отправились к нашему месту работы на берег Прута. Местный священник прочитал короткую молитву, затем мы приступили к работе. Больше недели мы копали, все как один, пока натолкнулись на пригодную землю. При помощи нескольких специалистов, из которых я с самой большой любовью вспоминаю о старике Кирошке, мы начали месить глину и делать кирпичи. Мы разделились на пять групп по пять человек. Каждая группа изготавливала ежедневно 600 кирпичей. Когда позже наша команда выросла, мы делали их еще больше. Ранним утром, в четыре часа мы начинали работать и беспрерывно трудились до вечера. Основной проблемой было снабжение продовольствием. Сначала жители Унгени поддерживали нас, и из Ясс время от времени нам тоже присылали продукты. Старики, как профессор Куза, так и профессор Шумуляну, смотрели на наше начинание с некоторым недоверием. Они видели в этом что-то детское и были уверены, что ничего толкового у нас не выйдет. Очень скоро, однако, они оценили наш труд и стали поддерживать нас.

Когда Корнелиу Джорджеску, который один год изучал фармакологию в Клуже, снова переселился в Яссы, мы посоветовались с остальными товарищами по Вэкэрешти и вложили также 17 000 лей – примерно 400 марок, которые посылали нам в тюрьму Вэкэрешти как пожертвования, в наш кирпичный завод. Все же проблема ежедневного продовольственного снабжения не была решена и этим. Поэтому мы арендовали в Яссах у госпожи Гики сад площадью в один гектар, чтобы засадить его овощами, которые были нужны нам в Унгени. Таким образом, наша работа впредь была разделена. Часть студентов работала в Унгени, другая часть в Яссах на нашем огороде. Мы каждые три-четыре дня меняли наши места работы, отдельные группы по очереди работали то на кирпичном заводе, то в огороде.

Наш первый трудовой лагерь означал в буквальном смысле революцию в тогдашнем мышлении. Крестьяне, рабочие и в не меньшей степени студенты окрестностей приходили толпами и не могли надивиться нашей работе. Они все привыкли, что студенты в элегантной одежде гуляют взад-вперед по главной улице Ясс. В свободное время господа студенты сидели за столами в пивнушках и навеселе пели песни. Теперь здесь они видели студентов, которые месили глину босыми ногами, в грязи до пояса, видели студентов, которые носили воду из Прута ведрами и на раскаленном солнце вырезали из глины кирпичи. Эти люди испытали здесь крушение привычного образа мыслей, который господствовал до тех пор у них всех. До сих пор вообще считалось постындым, если интеллектуалы были вынуждены работать руками, и особенно тогда, когда это был тяжелый и грязный физический труд, работа, которую раньше выполняли только презираемые классы. Первыми, которые осознали ценность нашего трудового лагеря, были как раз эти слои населения. Крестьяне и рабочие, презираемые другими классами, так как их труд якобы был менее ценен и не «стоял на должной высоте», приходили с горящими глазами и с первого момента видели в наших действиях знак того, что их тяжелый труд, и их самих тоже оценивали гораздо выше. Они чувствовали, что наши действия возвышают и их, и ожидали лучшего будущего для себя и своих детей. Поэтому они приносили нам то немногое, что у них было, и охотно делились этим с нами.

Студенческая жизнь протекала спокойно. Больше не было ни демонстраций, ни столкновений. Мы работали с большой радостью и усердием. Наши надежды были велики, и в мыслях мы снова и снова говорили себе: скоро у нас будет наш собственный дом.

Новый удар

Однажды я узнал, что мой отец приехал в Яссы. Я пошел, чтобы встретиться с ним. Это было примерно в десять часов вечера, когда я снова шел домой. Из гостиницы на главной площади доносился беспорядочный шум. Я остановился, чтобы посмотреть, что там происходит. Двое студентов, братья Туловяну из Бырлада, вступили в спор с профессором Константинеску. Дошло до возбужденной ссоры. Полицейский префект явился лично и надел на обоих студентов наручники, чтобы отвести их в префектуру. Теперь он как безумный бил обоих. Не говоря ни слова, я стоял и с возмущением смотрел на эту сцену.

Тут я увидел, как полицейский комиссар Клос, в сопровождении трех или четырех полицейских, подходит ко мне. В двух шагах от меня он остановился и прикрикнул на меня: «Что ты в это время ищешь на улице, бездельник?» Я оставался спокойным и смотрел на него удивленно. Я не мог себе представить, что этот человек, который, все же, хорошо знал меня с давних пор, решился говорить со мной в таком тоне. Сначала я подумал: он точно спутал меня с кем-то другим. Но тут я почувствовал, что меня хватают за горло и толкают назад. Он снова закричал мне в лицо: «И ты еще таращишься на меня? Бродяга! Жулик!»

Я не говорю ни слова. Стою спокойно и пристально гляжу на него. Тут полицейские хватают меня и с пинками и ударами кулаков тянут примерно тридцать метров до угла улицы. Там они дают мне пинок и оставляют меня.

С кровоточащей душой, пылая от гнева и стыда, я пошел домой. Я не мог уснуть. Всю ночь я лежал, бодрствуя, и тысячи мыслей терзали меня. Теперь меня побили уже во второй раз в моей жизни.

Только с трудом я смог овладеть собой перед комиссаром.

На следующий день я рассказал отцу о моем ночном приключении. «Оставь его», сказал отец. «Дать пощечину такой твари, это только руки марать. День его расплаты наступит. Вероятно, у них есть приказ спровоцировать тебя. Теперь ты должен держать себя в руках. Прежде всего, больше не выходи в одиночку».

Я последовал совету отца. Но мужчина, который получил удары, чувствует себя поруганным до глубины души и обесчещенным. Он чувствует себя так, как будто бы он вообще не человек. Как каменная глыба это оскорбление тяготело над моей душой.

Но через несколько дней произошло еще худшее.

Избит и унижен

Мы как раз закончили с вскапыванием нашего огорода. Мы прибыли из Унгени и хотели сажать помидоры. 31 мая в пять часов утра появились примерно пятьдесят студентов для работы. Я решил провести их построение. Едва я закончил перекличку, как увидел, что военные появились за нашим огородом. Вслед за тем они – их было примерно двадцать солдат – ворвались во двор, зарядили винтовки и окружили нас. Я крикнул моим парням: «Стойте спокойно! Никому не двигаться!»

В то же самое мгновение я вижу, как примерно сорок человек проходят через ворота двора. Они бегут к нам с пистолетами наготове, с ругательствами. Это полицейский префект Манчу с его полицейскими. С несколькими дикими фразами он останавливается перед нами. Два комиссара и префект одновременно приставляют мне пистолеты ко лбу. С полными ненависти глазами они сверлят меня взглядом и ругают меня.

«Свяжите ему руки за спиной!»

Манчу подбегает ко мне и наносит удар за ударом. Двое других бросаются на меня, срывают с меня ремень и связывают им руки мне за спиной. Я получаю страшный удар в спину. Один из полицейских, Василе Войня, шипит мне в ухо: «До вечера мы тебя убьем. Ты уже не успеешь прогнать евреев из страны». Он ругает меня и дает мне пинок. Потом они резко поворачиваются ко мне и жестоко бьют меня. Наконец, они плюют мне в лицо.

Во время всей этой сцены наша команда стояла неподвижно под стволами винтовок и револьверов и должна была смотреть, не имея возможности помочь мне. Сверху госпожа Гика выбегает из дома и кричит: «Господин префект, что все это значит?» Он отвечает: «Я и вас тоже еще арестую!» Возле него я вижу теперь прокурора Бузю, который присутствует тут и все видит. Затем полицейские, с револьверами в руках, обыскивают ребят. Если хоть один из них шевелится, его бьют и бросают на землю. Затем меня отводят примерно на десять метров вперед и окружают восемью жандармами с винтовками с примкнутыми штыками. Нашу рабочую команду окружают со всех сторон две сотни жандармов.

Так нас ведут. Я иду первым. Мои руки связаны за спиной. Мое лицо оплевано. Остальные идут за мной.

Нас ведут по главным улицам Ясс, мимо университета до полицейской префектуры. Полицейский префект и его люди идут рядом с нами по тротуару и с удовольствием потирают руки. Полные язвительного злорадства евреи выходят из ворот их домов и лавок и почтительно его приветствуют. От гнева я почти ничего не могу видеть. Мне кажется, что теперь всему конец.

Тут появляются несколько учеников из старших классов. Они останавливаются и приветствуют меня. Жандармы тут же хватают и их, бьют и забирают с собой.

После почти двухкилометрового унизительного шествия по самых оживленным районам и еврейским кварталам, нас приводят в полицейскую префектуру.

Меня, связанного, затолкали в отвратительную, темную дыру. Других товарищей держали под стражей во дворе полицейской префектуры.

В кабинете префекта

Арестованных студентов вызывали по отдельности и выводили наверх в кабинет префекта для допроса. Полицейский префект сидел у письменного стола. Примерно тридцать других людей сидели на стульях вокруг него.

«Что говорил вам Кодряну?»

«Он ничего не говорил нам, господин префект», отвечает молодой студент.

«Ты прямо сейчас признаешься во всем, что он говорил вам!»

С допрашиваемого снимают ботинки, ноги связывают цепью. Затем между его ног просовывают винтовку, которую два солдата поднимают на плечо, так что парень висит вверх ногами. Полицейский префект Манчу сбрасывает китель, хватает тяжелую плетку из бычьих жил и начинает бить ею по подошвам ног. Бедный парень, который висит головой вниз и получает страшные удары по босым подошвам, больше не может выдержать боли и начинает кричать. Тогда инспектор Василиу опускает голову парня в ведро, чтобы в воде не были слышны его крики.

Когда, наконец, безумные боли достигали своего апогея и ребята чувствуют, что их тело больше не может выдерживать эти удары, они готовы признаваться во всем, чего от них требуют.

Полицейский префект подходит к письменному столу и ожидает их показаний. У ребят снимают цепи с ног. Измученные и оглушенные, они оглядываются. Потом начинают рыдать и падают перед префектом на колени:

«Простите, господин полицейский префект, простите, но мы не знаем, что мы должны говорить!»

«Так? Вы ничего не знаете? Вы все еще ничего не знаете? Ну! Поднимите-ка ему ноги еще раз!» – обращается префект к конвоирам.

С дрожащими сердцами ребята видят, как снова приносят орудия пытки. Их снова привязывают цепями, поднимают на винтовке, что голова висит вниз. Снова плетка из бычьих жил с громкими шлепками бьет по кровоточащим подошвам ног. Полицейский префект не знает сострадания. Подошвы становятся черными от свернувшейся крови. Ноги опухают. Среди пытаемых находятся также сын нынешнего прокурора Бухареста, Димитриу, сын майора Амброзие, у которого разрывается барабанная перепонка, и другие.

Когда мучения заканчиваются, солдаты вытаскивают ребят в соседний тайный кабинет.

Приблизительно в девять часов вызывают меня. Двое жандарма заводят меня в наручниках в комнату. Там стоит префект перед письменным столом, окруженный примерно тридцатью людьми: комиссарами, подкомиссарами, полицейскими агентами и другими.

Я смотрю в их глаза. Вероятно, я обнаружу, по крайней мере, в глазах человеческое сострадание. Ничего подобного. Общее удовлетворение видно на их лицах. Они злобно ухмыляются мне в лицо, начальник службы безопасности Ботез, полицейский директор Димитриу, комиссар Василе Клос и другие.

Полицейский префект берет лист бумаги.

«Как вас зовут?»

«Меня зовут Корнелиу Зеля Кодряну, докторант на юридическом факультете. Я – адвокат в той же адвокатской палате, что и вы».

Префект коротко приказывает: «Положите его на пол!»

Трое полицейских бросаются на меня и бросают меня на пол перед письменным столом.

«Снять обувь!»

Двое стягивают мне ботинки с ног.

«Прицепить цепи!»

Они привязывают мои ноги цепями.

Тут я говорю: «Господин префект! Сейчас вы сильнее. Сегодня вы – господин над жизнью и смертью. Если я завтра уйду отсюда, я отомщу вам и всем, кто оскорблял меня и обращались со мной так позорно».

В то же самое мгновение слышен шум и возбужденные голоса в прихожей. Входят профессор Куза, профессор Шумуляну и родители пытаемых ребят: полковник Надежде, майор Димитриу, Бутнариу, майор Амброзие и другие. С ними заходят прокурор и судебный врач, профессор Богдан.

Префект и другие вскакивают и выходят в вестибюль. Я слышу, как префект кричит:

«Что вы здесь забыли? Я прошу вас немедленно покинуть здание!»

Тогда я слышу голос профессора Кузы:

«Кого это вы тут хотите выгнать, кого? Разве мы пришли к вам в гости? Мы стоим перед вами как обвинители и сразу уже привели прокурора!»

Префект кричит:

«Жандармы, выведите их немедленно!»

Тут профессор Шумуляну встает перед дверью, за которой лежат побитые ребята, и говорит: «Господин прокурор, мы не уйдем отсюда, пока эта боковая комната не будет открыта!»

Комиссары орут во весь голос: «Там никого нет. Она пуста!»

Профессор Шумуляну: «Я требую, чтобы эту комнату немедленно открыли!»

По требованию прокурора комнату приходится открыть. Шестерых ребят их родители выносят на руках и приносят в кабинет префекта. Судебный врач сразу обследует каждого из них и составляет медицинские свидетельства. Через несколько часов остальных ребят во дворе тоже освобождают.

Меня же задержали еще на два полных дня и отправили к судебному следователю. Наконец, судебный следователь освобождает меня. Я говорю ему: «Господин судебный следователь, если мои права не будут защищены, я возьму это дело в свои руки. Если не судит суд, я буду судить сам!»

Потом я иду домой. Профессор Куза и Ливиу Садовяну приходят ко мне и говорят: «Мы слышали, что ты хочешь сам играть в судью. Брось это. Мы сообщим, само собой разумеется, обо всем в министерство и потребуем тщательного расследования этого случая. Абсолютно невообразимо, что нам не дадут полного удовлетворения».

На Рарэу

Я был полностью сломан психически. Я предоставил кирпичный завод и огород их судьбе и первым поездом поехал в Буковину, в Кымпулунг. Отсюда по зеленым лесным тропам я медленно поднимался выше и выше в горы. На моей душе нависало бремя перенесенных унижений. В то же время меня мучила неизвестность о том, что будет дальше. Мне казалось, что во всем мире у меня не было другого друга, кроме этой тихой горы Рарэу с ее старинным монастырем. На высоте 1500 метров я остановился. Я смотрел на горы и холмы, протянувшиеся на сотни километров. Но даже такой великолепный вид не мог изгнать из моей души картину стыда и унижения, которое мне с моими молодыми друзьями довелось пережить. Их крики до сих пор звучали у меня в ушах и рвали мне душу.

Вечер опустился тихо. Нигде ни одной человеческой души. Только тихие ели и королевские орлы, кружащиеся над скалами. У меня не было ничего, кроме пальто и куска хлеба. Я съел несколько кусков и пил воду из холодного горного источника, чистую как кристалл, струящуюся между камней. Потом я собрал еловые ветки и хворост и построил маленькую хижину.

В этом убежище из свежих еловых веток я провел полтора месяца. Немного еды, которая была мне нужна, мне приносили пастухи из шалаша старика Питикару. Я жил тяжелыми мыслями. Мне было стыдно спуститься к людям. Я размышлял день и ночь. В чем я был так виноват, что Господь Бог посылает мне так много несчастий, именно теперь, когда я собирался воплотить в действие мой такой большой и красивый план?

В письме Моце я писал: «Я не знаю, что произошло со мной. Мне кажется, как будто я уже совсем не тот, что прежде. Удача покинула меня. С некоторого времени беда преследует меня повсюду. За что бы я ни брался, это не удается. Если тебя однажды в борьбе преследуют несчастья, то все друзья скоро покинут тебя. В тридцати победах ты собрал их и держал вместе. Одно единственное поражение – и они разбежались во все стороны».

Снова я стоял на распутье. Сомнения пожирали мою душу. Мы боролись за наше отечество, а с нами обращались как с врагами народа. Нас преследовали и избивали дубинками. Должны ли мы тоже применить насилие? Они – государство. Их – десятки тысяч, сотни тысяч! Мы – горсть молодых людей. Наши тела измучены и истощены от ударов, голода, холода и тюрьмы. Какую силу образуем мы, чтобы получить хоть самый незначительный шанс на победу? В конце концов, народ, подстрекаемый еврейской прессой, скажет, что мы были сумасшедшими. Не лучше ли было бы эмигрировать и навсегда проститься с отечеством? Не лучше ли было бы проклясть их всех и удалиться, уехать в широкий мир? Даже скитаться как нищие из одной страны в другую, и то лучше, чем быть униженными до самой последней степени здесь на нашей родной земле.

Или остается только один последний выход: с оружием в руках я спущусь вниз с гор и сам добьюсь для себя права и справедливости! Но что тогда будет с нашими планами? Я потеряю свою жизнь, либо сразу, либо медленно в тюремной камере. Я знаю: я больше не смогу долго сопротивляться этому смертоносному воздуху тюрьмы. Я люблю свободу, для свободы я рожден. Если у меня нет свободы, я умру. Но что тогда будет с Моцей? Надежда освободить его из тюрьмы рухнет тогда навсегда. Распадется вся наша группа. Тогда все наши мысли, все наши планы окажутся напрасными. Это было бы полным крушением, концом.

Я полтора месяца оставался на тихих высотах Рарэу. Мысли атаковали меня, и, все же, я не мог найти решения. Терзаемая тревогами и неизвестностью, моя грудь начала сильно болеть. Я чувствовал, что мои силы убывали все больше и больше. Я раньше был сильным человеком, которому никто не мог легко оказывать сопротивление. У меня было непоколебимое доверие и непоколебимая вера в мою собственную силу. Куда бы я ни шел, я добивался победы. Теперь тяжесть жизни согнула меня.

Я покидаю Рарэу и спускаюсь. Теперь я предоставляю все на произвол судьбы. Я все еще не могу найти ясное решение. Отныне я всегда ношу с собой заряженный пистолет. При первой же провокации я выстрелю и застрелю провокатора. Никто не отговорит меня от этого решения.

В Унгени я сначала отправился к кирпичному заводу. Здесь Григоре Гика, которого я оставил начальником лагеря, образцово исполнял свой долг. Количество вырезанных кирпичей сильно возросло. Две больших кирпичных печи на 40 000 кирпичей каждая были готовы. Я вернулся в наш трудовой лагерь в середине июля. Молча и подавленно встретили меня ребята. В лагере за время моего отсутствия ничего особенного не произошло.

В Яссах же, напротив, кое-что изменилось. Теперь полицейские комиссары, ни у кого из которых раньше не было даже пары приличных ботинок, были с ног до головы одеты в новую одежду. Местное еврейство великодушно одарило их. Полицейская префектура получила новый автомобиль, который предоставили в распоряжение евреи. Теперь дети Израиля чувствовали себя господами Ясс. Они стали такими наглыми, какими я не помнил их с 1919 года. Тогда, во время коммунистических происков, они проявляли похожую развязность, думая, что наступает мировая революция, и каждый еврей в Бессарабии или в Яссах уже представлял себя в роли народного комиссара.

Попытка расколоть наше твердое единство

Для еврейско-либеральных властителей наш орден и наш обет в Вэкэрешти не остались в тайне. Они совершенно верно чувствовали, что однажды все студенчество сплотилось бы вокруг этого ордена. И ведь ничто так не ужасает евреев как твердое как сталь согласие, подобная ордену духовная сплоченность большого движения, всего народа. Поэтому евреи всегда выступают за демократию, так как она раскалывает духовное единство народа. Ввиду солидарности еврейства, как внутри, так и вне границ страны, евреи раскалывают народ на различные демократические партии и потом с легкостью его побеждают.

Подобным образом вели они себя и со студенческим движением. Так как до подлинного единства среди студентов пока все еще не дошло, евреи снова и снова находили отдельных руководителей или группы, которых они ловили в свои сети через масонство, и которым они нашептывали на ухо идеи, не имевшие никакой другой цели, кроме как разобщить их еще глубже. Но наша группа представляла собой непоколебимое единство с возможностью объединить вокруг себя все студенческое движение.

Мы, между тем, оказались перед тщательно сплетенной сетью лжи и интриг, которые все были направлены на то, чтобы оторвать Моцу от меня. Евреи находили среди студентов темные элементы и превращали их – незаметно для них самих – в свои инструменты. Это зашло, наконец, настолько далеко, что даже родители студентов были охвачены этим, и некоторые из них стали сторонниками евреев и требовали от их сыновей разрыва всех отношений с нашей группой.

Только благодаря нашим мероприятиям, которые мы продумали еще в Вэкэрешти, нам удалось здесь принять действительно решительные меры. К этой атаке евреев и масонов мы были готовы с первого момента. Когда теперь началась атака, мы сразу нанесли ответный удар и сами оказали даже нашим ближайшим родственникам решительное сопротивление. Как только мы пронюхивали о том, что происходила какая-то интрига, мы сразу собирались и сообщали об этом всей группе.

По этому случаю и в связи с этой системой, которая применяется нашими врагами везде и всюду, я хочу дать всем организациям хороший совет:

Чтобы отразить нападение, никогда нельзя сразу и слепо верить ни во что, откуда бы ни исходили сведения.

И: Нужно всегда сразу сообщать о запланированных интригах противника всей группе, и людям и руководителям, которых она касается.

Помолвка

В трудовом лагере в Унгени 10 августа 1924 года я с товарищами отпраздновал мою помолвку. Моя невеста, Елена Илиною, была дочерью железнодорожника Константина Илиною. Мой будущий тесть был человеком большой сердечной доброты и душевной чуткости. Они приняли меня с распростертыми объятиями к своим собственным пяти детям. В моей борьбе эта семья благодаря своей постоянной поддержке и заботе стала для меня долговременной и сильной опорой.

13 сентября я поехал в Хуши и отпраздновал в родном доме мой день ангела и день рождения. Теперь мне было 25 лет.

Процесс Моцы-Влада

Наконец, на 26 сентября 1924 года был назначен судебный процесс по делу Моцы. Кроме него, обвиняемым был еще студент Леонида Влад, так как он достал для Моцы револьвер. Леонида Влад вскоре после произошедшего сам сдался властям, и все время был вместе с Моцей в следственной тюрьме.

Я поехал в Бухарест. Там происходил процесс перед судом присяжных. Моца энергично защищал свою точку зрения, что измену следует наказывать при всех обстоятельствах. Широкая общественность, сытая предателями по горло, следила за ходом процесса с живым участием и большим воодушевлением. Она видела в поступке Моцы начало расплаты со всеми предателями и доказательство морального выздоровления. Его позиция была подобна сияющему свету посреди тьмы общественной жизни, так как самые лучшие и самые благородные борцы в румынской истории почти всегда гибли от руки предателя. Студенты всех университетов устраивали большие демонстрации и требовали для Моцы оправдательного приговора. В Бухаресте вокруг здания суда толпились тысячи и тысячи людей, с горячим сердцем жаждавших новой жизни для своего народа и громко требовавших освобождения Моцы.

На рассвете народный суд вынес приговор: оправдать! По всей стране освобождение Моцы было воспринято с большим воодушевлением.

После того, как Моца был освобожден, он посетил своих родителей, потом покинул Клуж, чтобы согласно нашей договоренности переселиться в Яссы.

Общественность о событиях в нашем саду

Истязания, которым мы подверглись, удары, унижение, позорное обращение, позор, нам причиненный, ранили нас до глубины души. Это было как открытая рана. Она лишала нас наших жизненных сил.

Если кого-то с его друзьями самым подлым образом подвергают бесчестию и унижению, то его охватывает чувство самой глубокой боли. Доходит до сих пор, что он от стыда отворачивается от всего мира и ничего больше не хочет о нем знать. Ему кажется, будто весь мир презирал его, будто каждый дерзко смеялся ему в лицо, так как он не был настоящим мужчиной, чтобы суметь защитить свою честь.

Этот сдержанный, мучительный гнев рос по мере того, как наши попытки достигнуть законным путем возмездия и удовлетворения, отвергались с таким цинизмом, который почти приводил нас в отчаяние. При каждом судебном процессе, который пострадавшие возбуждали против своих мучителей, они подвергались опасности новых избиений со стороны полиции, теперь даже публично в здании суда перед глазами судей. Конечный результат? Пострадавшие от жестокого обращения истцы сами были осуждены!

Однако подлость 31 мая не осталась незамеченной общественностью. Самые широкие круги пытались добиться для нас удовлетворения. Газета «Universul» не раз подвергала критике поведение и террор полицейского префекта Манчу. В специальном номере газеты «Unirea» был опубликован протест профессора Кузы. Студенчество Яссы направило письмо протеста министерству внутренних дел. В газетах «Tara Noastra» и «Actiunea Romaneasca» требовали немедленного увольнения Манчу и протестовали против террора. Майор Амброзие, сын которого был среди подвергнувшихся пыткам, направил меморандум административному инспектору Фарару, которому поручили расследование случившегося. Следующие телеграммы были отправлены протестными собраниями в Яссах 3 и 5 июня:

«Его Величеству королю Фердинанду:

Ввиду незаконных действий начальника полиции Манчу против студентов и наших детей, которых ежедневно избивают и оскорбляют, мы хотели созвать собрание протеста, но нам в этом помешали полиция и жандармерия, хотя прокурор утвердил собрание.

С глубоким почтением мы подаем нашу жалобу Вашему Величеству и просим о защите».

Следуют 1200 подписей.

«Министерству внутренних дел:

Наших детей арестовывал прямо на улице и зверским образом пытал полицейский префект Манчу. Мы требуем немедленного расследования и строгих мер. Как родители этих ребят мы чувствуем себя оскорбленными до глубины души и потеряли всякое терпение. Мы ожидаем, что справедливость будет восстановлена безотлагательно!

Майор Димитриу, майор Амброзие, Бутнариу и другие».

Окончательный вывод проведенного министерством внутренних дел расследования был вкратце следующим:

Во-первых: полицейский префект Манчу был награжден и получил Крест командора Ордена «Звезда Румынии».

Во-вторых: всех комиссаров, которые пытали нас собственноручно, повысили по службе.

В-третьих: воодушевленные этими наградами, они начали новую волну преследования против нас, которая распространилась по всей территории Молдовы.

Теперь каждый комиссар тоже хотел заработать себе свое жалование и получить соответствующие подарки от евреев. Для этого ему достаточно было лишь схватить какого-то студента, избить его до крови прямо на улице или в полицейской префектуре. Тогда для него открывались перспективы служебного роста. Он не беспокоился о последствиях, так как за свои действия он не был подотчетен никому!

Несчастный день: 25 октября 1924 года

Так обстояли дела, когда я в сильном возбуждении отправился в субботу утром в окружной суд, чтобы в качестве адвоката вместе с моим коллегой Думбравой представлять на судебном процессе товарища и студента Комарзана, который тоже подвергся унизительным пыткам со стороны префекта Манчу.

Префект Манчу появился со всем своим полицейским штабом. На открытом судебном заседании, на глазах у адвокатов и председателя суда Спиридоняну, он со своими людьми подбежал ко мне.

В этой ситуации, когда существовала опасность быть уничтоженным двадцатью вооруженными полицейскими, я вытащил револьвер и открыл огонь. Первым повалился Манчу. Вторая пуля поразила полицейского комиссара Клоса, третья – комиссара Хусану, который вряд ли был виновен во всем произошедшем. Остальные исчезли.

За несколько минут тысячи евреев собрались перед зданием суда. С угрожающими кулаками и с судорожно сжатыми от ненависти пальцами они ожидали меня, чтобы разорвать на куски прямо перед зданием суда. Я взял пистолет, в котором у меня было еще пять пуль, в правую руку, а левой схватил за руку ясского адвоката Виктора Климеску и просил его, чтобы он сопровождал меня к Трибуналу, суду второй инстанции.

Так мы вышли на улицу и шагали посреди бушующих еврейских толп. Они свистели, шумели и вели себя как безумные. Но когда они увидели заряженный револьвер в моей правой руке, они предпочли уступить нам дорогу.

На полпути жандармы нагнали меня. Они оторвали меня от доктора Климеску и потащили во двор полицейской префектуры. Здесь комиссары набросились на меня и попытались отнять у меня револьвер. Он был моим единственным другом, который оставался у меня посреди всех этих несчастий. Я собрал все силы и на протяжении пяти минут оказывал отчаянное сопротивление, чтобы сохранить револьвер. Наконец, я уступил. Они меня одолели и сразу надели кандалы. Четверо солдат с винтовками с примкнутыми штыками охраняли меня.

Вскоре меня вывели из бюро, в которое меня доставили, и поставили во дворе префектуры перед серой стеной. Жандармы удалились и оставили меня в одиночестве. Тут меня охватило предчувствие, что они хотят меня расстрелять. Так я стоял часами до позднего вечера и ждал расстрела.

Между тем известие о моем трагическом возмездии полицейскому префекту и его людям распространилось в городе с быстротой молнии. В студенческих общежитиях это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Из всех общежитий и столовых студенты и студентки выбежали на улицу и собирались толпами на площади Униря. Здесь они устроили большую демонстрацию и взволнованно пели наши боевые песни. Они пытались прорваться к полицейской префектуре. Между тем, в центр города вывели войска. С большим трудом солдатам удалось отбить натиск демонстрантов. Я слышал боевые песни студентов, и хотя я лежал в цепях, я радовался, что, по крайней мере, они были свободны.

Поздно вечером меня привели в хорошо мне знакомый пыточный кабинет префекта. Теперь здесь за столом сидел судебный следователь Эсяну, тот самый, которому я четыре месяца назад пожаловался на беспощадность Манчу и просил его посодействовать мне в моих правах. Он задал мне только несколько коротких вопросов. После того он выписал ордер на мой арест.

Меня посадили в полицейский автомобиль и привезли в тюрьму в Галате, которая лежит на холме, поднимающемся перед Яссами. Эта тюрьма раньше была монастырем и была построена в свое время молдавским князем Петре Скиопулом (Петром Хромым). Меня бросили в камеру, в которой находились еще десять других арестованных. Здесь с меня сняли цепи. Один из арестованных дал мне чаю, потом я лег.

На следующий день меня перевели в одиночную камеру. Это была камера с цементным полом, где не было ничего, кроме деревянных нар. Камера запиралась тяжелыми замками. В моем новом жилище было два маленьких окна, которые были закрашены снаружи известью, так что я не мог ничего видеть. Здесь было настолько сыро, что вода текла по стенам. В первый день надзиратель, старик Матеи, принес мне ржаной хлеб. Он открыл дверь и просунул мне хлеб снаружи. Ему не разрешено было входить в мою камеру. Я не ощущал голода. Когда стемнело, я лег на доски и завернулся в пальто. За ночь я замерз насквозь.

Утром меня вытащили на две минуты и сразу же снова заперли. В течение дня студенту Милуте Поповичу, который тоже был арестован, удалось подобраться к окну моей камеры и соскоблить со стекла известь на ширину пальца. Через эту тонкую щель я мог теперь смотреть наружу. Студент отошел, стал примерно в двадцати метрах перед моим окном и давал оттуда пальцами знаки азбуки Морзе. Так я узнал, что остальные товарищи из «Вэкэрешти» тоже были арестованы: Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Раду Миронович, все, кроме Корнелиу Джорджеску, которого они не поймали. Их тоже привезли в эту тюрьму в Галату. Затем я узнал, что моего отца тоже доставили сюда.

Следующая ночь оказалась еще хуже. В камере было холодно как настоящей зимой. Я не мог сомкнуть глаз. Почти всю ночь я ходил по камере туда-сюда. Утром меня снова вывели на две минуты и сразу же опять посадили под замок. Старик Матеи принес мне хлеб. В двенадцать часов на меня надели наручники. Меня погрузили в полицейскую машину и отвезли в суд, где ордер на мой арест должен был быть подтвержден. После подтверждения меня опять вернули в тюрьму в Галату и заперли в цементной камере.

Снаружи погода резко поменялась. Зима подула холодом. В моей камере не было огня. Ледяной холод въедался в мое тело. Я лег на доски и попытался уснуть. Цементный пол камеры изливал ледяной холод. Я чувствовал, как он проникает в меня. Я видел, как мои силы убывали. Тогда я взял себя в руки и начал заниматься гимнастикой. Каждый час я поднимался, беспрерывно занимался упражнениями примерно десять минут и отчаянно пытался сохранить силы.

На следующий день я чувствовал себя слабым и жалким. Следующей ночью холод стал еще хуже. Моя воля больше не выдерживала. Я был сломлен. У меня потемнело в глазах, я свалился. Пока моя воля удерживала меня, я не знал забот. Теперь я видел, что мои дела плохи. Мое тело лихорадочно дрожало, и я никак не мог заставить его успокоиться. Это были тяжелые, страшные ночи. Мне они показались вечностью.

На следующий день в мою камеру пришел прокурор. Я попытался скрыть свое состояние от него.

«Как вы поживаете?»

«Отлично, господин прокурор!»

«Нет ли у вас жалоб?»

«Нет!»

Тринадцать дней меня продержали в этом состоянии. Наконец, принесли огонь. Мне дали одеяла и рогожины, которые повесили на стены. Также я получил разрешение ежедневно проводить один час вне камеры. Однажды я увидел Моцу и Тудосе. Они стояли сзади в тюремном дворе. Я подал знак им и узнал, что моего отца уже освободили. С ним освободили также Ливиу Садовяну, Иона Саву и одного студента.

Голодовка

За десять дней до Рождества Моца, Гырняца, Тудосе и Раду Миронович объявили голодовку, так как они уже шестьдесят дней без вины сидели в тюрьме. Они заявили: «Либо свобода, либо смерть!» Попытка различных властей уговорить их полюбовно, не удалась. Они забаррикадировались в своей камере и никого больше не впускали.

Эти молодые товарищи вскоре стали как бы символом всего румынского студенчества. Когда сообщение об их голодовке проникло в народ, студенты поняли серьезность этого шага. Они знали о железной решимости их друзей. Должны ли были эти молодые люди жалко погибнуть в тюремных застенках в Галате? В Яссах и в Клуже людьми овладело огромное волнение, которое могло бы привести к страшной мести виновным. Не только молодые студенты, но и старые и уважаемые люди заявляли: «Если эти ребята умрут в тюрьме, то дайте нам найти виновных!» Правительство постепенно начинало чувствовать, что оно столкнулось с всеобщей решимостью. Оно видело, что этот народ начинал вспоминать о своей воле и своей чести.

Мой отец опубликовал в Яссах манифест следующего содержания:

«Румыны!

Студенты Ион Моца, Илие Гырняца, Тудосе Попеску и Раду Миронович, которые уже два месяца сидят в тюрьме в Галате, с полудня понедельника объявили голодовку. Они сделали этот первый шаг, потому что они заключены в тюрьму абсолютно невинно, потому что их уже держали под арестом в свое время в тюрьме Вэкэрешти так же невинно, и потому, что они смогли увидеть, что определенные румынские политики хотели бы с помощью продолжающегося тюремного заключения расшатать и разрушить их здоровье и их жизнь. Но Бог наделил этих молодых героев, эту святую весну гордого румынского будущего, железной волей. Поэтому их решение погибнуть от голода и жажды, чтобы выразить протест против причиненной им несправедливости и против ярма, которое евреи с помощью определенных румынских политиков хотят взвалить на наш народ, это отнюдь не шутка, а серьезное решение. Либо свобода, либо смерть!

Румыны! Должны ли мы ждать, пока бездыханные тела этих молодых борцов по прошествии некоторого времени пронесут перед нами в гробах? Помните все, что тогда в этих четырех гробах пронесут не трупы тех четырех студентов, а бездыханные тела ваших собственных детей!

Наш долг – безотлагательно вмешаться и протестовать против этого правительства. Этим мирным и законным, но тем более резким и непоколебимым протестом мы хотим поставить, наконец, преграду беззаконию и предотвратить преступление и убийство наших детей».

После одиннадцати дней голодовки товарищей на Рождество отпустили из тюрьмы. Они были настолько слабы, что их пришлось из тюрьмы на носилках сразу нести в больницу. Некоторые из них были только несколькими месяцами раньше освобождены из тяжелого заключения. Моца всего месяц был на воле после годового беспрерывного заключения. Потому неудивительно, что силы покинули их.

От последствий этой голодовки и постоянных арестов некоторым из них приходится страдать еще и сегодня, спустя десять лет. Бедный Тудосе Попеску так и не выкарабкался. Пережитые трудности преждевременно свели его в могилу.

Один в Галате

Я все еще сижу в сырой и темной камере. Я встаю перед нарами, скрещиваю руки на груди. Моя голова, замученная тяжелыми мыслями, опускается вниз. Так время крадется беззвучно.

Страшное одиночество! С большой печалью я думаю о старой песне: «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus!» – давайте радоваться, пока мы молоды!

У молодости есть право на то, чтобы радоваться, наслаждаться жизнью, пока не пришла старость.

Конечно, все это не было подарено мне. У меня не было времени для развлечений и веселья. Студенческая жизнь, которая дарит всем песни и веселье, уже прошла. Я даже не знаю, когда она закончилась. Слишком рано заботы и жестокая борьба вторглись в мою молодость и надломили эту молодость, как иней ломает цветок. Все, что осталось мне от нее, уничтожают и душат теперь эти холодные и темные тюремные стены. Меня лишили даже солнца. Я неделями сижу здесь в темноте и могу радоваться солнцу всего лишь один несчастный час в день.

Мои колени всегда ледяные. Я чувствую, как холод из цементного пола вползает в мои члены, выше и выше. Медленно, бесконечно медленно ползут часы. В полдень и вечером я что-то ем. Я глотаю еду с трудом, потому что не чувствую голода. Но ночью начинаются настоящие адские муки. Только около трех часов утра я засыпаю на короткое время. Снаружи хлещет штормовой ветер. Здесь, на вершине холма, он шумит с двойной силой. Через щели в двери буря наметает в камеру снег. Четверть цементного пола покрыта толстым снежным слоем. Каждое утро я вижу, как снежный покров возрос. Тягостная тишина ночи прерывается только криками сов, которые живут в старых каменных стенах церкви. Время от времени раздается оклик часовых, которые ходят перед нашими камерами туда-сюда. Громким голосом они кричат в ревущей буре: «Номер один!» Ответ: «Хорошо!» «Номер два!» Ответ: «Все в порядке!»

Я сижу, мучаю свой мозг и, все же, никак не могу понять: Один месяц! Два? Один год? Или два? Вероятно, всю жизнь? Здесь в этой камере смертников? Ордер на арест обещает мне пожизненную каторгу. Но дойдет ли вообще дело до суда? Без сомнения! Должно дойти! Но это будет тяжелый и жестокий процесс, так как против меня объединились сразу три силы.

Правительство – это первая сила. Всеми средствами оно попытается сделать из моего наказания пример. Ведь это беспрецедентный случай в Румынии, что кто-то подходит с пистолетом в руке к человеку, который хочет растоптать его мужское достоинство и содрать с него живьем шкуру от имени государственного авторитета. Вторая сила – это евреи. Они воспользуются всем, чтобы не выпустить меня из капкана моих врагов. Третья – это еврейская сила за границей. Она будет содействовать своими деньгами, ссудами и своим политическим давлением.

Эти три силы очень заинтересованы, чтобы больше не выпускать меня. Против них поднимается студенчество и национальное движение. Кто останется победителем? Я сознаю, что мой процесс будет борьбой между этими обеими силами, борьбой не на жизнь, а на смерть. Как бы явно ни была правда на моей стороне, но если соперничающие силы окажутся тяжелее хотя бы на один грамм, они, не медля ни секунды, безжалостно уничтожат меня. Они уже и так много лет подстерегают меня в засаде и пытаются поймать меня, так как я всегда стоял им поперек горла и мешал их планам. Они напрягут все силы, чтобы не дать мне ускользнуть.

Дома моя мать страдала от одного удара за другим. Из года в год ей снова и снова приходилось слышать ужасные сообщения обо мне. Часто ее среди ночи пугали прокуроры и жестокие комиссары, которые вламывались в дом и проводили там обыск. Чтобы утешить меня в моем одиночестве и укрепить мою веру, она послала мне молитвенник и просила меня, чтобы я читал его каждую ночь. Я делал это. Чем дольше я читал, тем больше мне казалось, что силы в мою пользу снаружи укреплялись. Противники, кажется, отступали и опасности исчезали.

Перенос процесса в Фокшаны

В январе меня известили, что мой процесс официально перенесен в Фокшаны. Город Фокшаны был оплотом либеральной партии. Три либеральных министра нынешнего правительства были родом из этого города: Вайтояну, Савяну и Киркулеску. Фокшаны был единственным городом по всей стране, где до сих пор национальное движение не смогло еще закрепиться. Наши усилия закрепиться в Фокшанах каждый раз терпели крах. У нас там нигде не было приверженцев. Исключительно госпожа Павелеску, старый борец, стояла на нашей стороне со своей газеткой «Часовой», но она проповедовала глухому миру. Когда население Ясс услышало о перенесении процесса в Фокшаны, его охватили большие опасения.

На всех вокзалах в окрестностях Ясс группы студентов ожидали поезда и обыскивали их в поисках меня, чтобы сопровождать в Фокшаны. Ведь говорили, что охрана, которая должна была доставить меня в Фокшаны, попытается меня застрелить по пути якобы при попытке к бегству. [30 ноября 1938 года Корнелиу З. Кодряну был застрелен именно якобы при «попытке к бегству»! – прим. нем. перев.]

Две недели прошли в нетерпеливом ожидании. Однажды появился Ботез, начальник службы безопасности, с несколькими полицейскими агентами. Они повезли меня в автомобиле, который сопровождался вторым полицейским автомобилем, к вокзалу Кукутени, за городом Яссы. Там меня ожидала группа студентов. На подъехавшем поезде прибыла еще вторая группа. Но поговорить с ними было невозможно. Когда конвоиры вели меня в полицейский автомобиль, студенты окружали нас и приветствовали меня возгласами ликования. Поезд ехал всю ночь. Когда мы прибыли, наконец, в Фокшаны, я был убежден в том, что они осудят меня безжалостно. На вокзале меня ожидала полиция и начальник тюрьмы. Они сразу отвели меня в тюрьму и посадили под замок.

Сначала здесь со мной обращались еще хуже, чем в Яссах. Уездный префект Гаврилеску, который был злобным и подлым человеком, стремился, хоть и не имел права на это, создать для меня самые жесткие условия. Он также приходил ко мне в камеру. Беседа, которую мы вели друг с другом, явно не была дружеской.

Тут произошло чудо, которого не ожидали ни я, ни мои товарищи: я не пробыл в Фокшанах еще и двух или трех дней, как все население без различия по партийной принадлежности и вопреки всем попыткам правительства натравить их на меня, как один человек стало на мою сторону. Членов либеральной партии покинули не только их друзья, но даже члены их семей. Так, например, дочери либерального министра Киркулеску, ученицы старших классов гимназии, присылали мне еду и вышили для меня, вместе с другими девочками, традиционную румынскую рубашку. Я слышал, что они даже отказались сидеть вместе за столом со своим отцом.

Здесь я познакомился с генералом доктором Макридеску, замечательным человеком. Здесь я узнал и проникся уважением к землевладельцу Кристаке Соломону, человеку скромной внешности, но своим моральным величием побеждавших даже своих врагов. Здесь я завел знакомство с полковником Блезу, маленькая дочь которого, «Бабочка», сама приносила мне в камеру еду. И здесь я нашел еще много других дорогих друзей, которые переживали за меня и заботились обо мне. Но мое здоровье сильно ухудшилось. Я чувствовал сильные боли в районе почек и в груди. Также болели колени и создавали мне трудности.

Процесс был назначен на 14 марта 1925 года. С учетом этого во всех университетских городах, но также и в других городах, были напечатаны и распространены тысячи листовок. В Клуже капитан Белеуца напечатал и распространил по всей стране десятки тысяч воззваний. Теперь его дом, который в любое время был открыт для национальных передовых бойцов, буквально превратился в штаб этого движения. В Орэштии в Трансильвании священник Моца напечатал десятки тысяч листовок. В том же городе мои товарищи опубликовывали некоторые из моих писем, которые я писал из тюрьмы Вэкэрешти. Они появились в брошюре под заголовком: «Студенческие письма из тюрьмы».

Правительство со своей стороны тоже решило в большом количестве распространять листовки и брошюры среди народа. Но оно в этом не добилось ни малейшего успеха, так как волны национального движения поднимались высоко как великаны и подавляли все. За два дня до начала процесса сотни людей из всех частей страны и тысячи студентов прибыли в Фокшаны. Только из Ясс более трехсот человек прибыли на специальном поезде.

Меня привезли в национальный театр, где должен был происходить процесс. Присяжные заседатели уже были выбраны. Тогда процесс по команде правительства был отложен. Меня снова привезли назад в камеру. В народе абсолютно неоправданное перенесение процесса вызвало громкое возмущение, которое вылилось в гигантскую уличную демонстрацию. Она началась в первой половине дня и продолжалась до поздней ночи. Напрасными были все попытки армии утихомирить возбужденных людей. Демонстрация была направлена против евреев и против правительства. Евреи должны были понять, что каждое давление, которое они оказывали на ход процесса, в конце концов, направлялось только против них самих.

Эта демонстрация имела решающее значение для последующего хода процесса.

Евреев прижали к стенке и вывели их из борьбы. Евреи почуяли, что мое осуждение могло бы иметь для них катастрофические последствия, и решили больше не оказывать на правительство такого сильного давления как прежде. Но они все еще держали руку на рычаге. Мне настоятельно рекомендовали с разных сторон, чтобы я написал прошение об освобождении. Мне обещали, что будут ходатайствовать за мое заявление. Я отказался. Наступила Пасха. Я отпраздновал ее один в моей камере. Когда зазвенели колокола церквей всего города, я опустился на колени и молился за свою невесту, за свою мать и за всех моих близких. Я молился за павших, и за тех, кто вне стен тюрьмы продолжал тяжелую борьбу. Я просил Всемогущего, чтобы он благословил их, чтобы он дал им гордую силу и даровал им, наконец, победу над всеми врагами.

В Турну Северине

Однажды ночью я проснулся. Было около двух часов ночи. Я слышал, как кто-то возился с замком моей камеры и открывал дверь. Власти снова увозили меня. По требованию правительства процесс был неожиданно перенесен в Турну Северин, на другой конец страны.

Второпях мне пришлось собрать свои скудные пожитки. Под конвоем меня в карете вывезли из Фокшан. За городом, возле путей, кучер остановился. Вскоре прибыл поезд. Он остановился перед нами прямо в чистом поле. Меня сразу привели в арестантский вагон.

Так я покидал этот город, который упрямо сопротивлялся любому давлению правительства. Жители Фокшаны за один раз сбросили с себя все свои партийные привязанности и как один человек в энергичной сплоченности встали на мою сторону. По дороге я думал: как поступят люди в Турну Северине? Я никогда еще не был в этом городе. У меня не было там ни одного знакомого.

На вокзалах я слышал разговоры и смех. Люди входили и выходили. Я ничего не мог видеть, так как в вагоне не было окон. Только тонкая стенка отделяла меня от мира с его свободой. Вероятно, многие из тех, кто там ходил или говорил, были моими знакомыми или даже друзьями. Но все они не имели никакого понятия от того, что я был так близок к ним и сидел в темноте в этом сером вагоне. Каждый куда-то едет. Только я не знаю, куда, собственно, идут дела. Все шагают легко и бодро, только я несу на моей душе бремя этой постоянной изматывающей неизвестности, которая гнетет меня тяжелее мельничного жернова. Покину ли я когда-нибудь эти безобразные, черные стены тюрьмы, или же мне предопределено судьбой умереть в них? Я очень хорошо знаю: мой процесс – это уже не вопрос формального права и юстиции. Здесь борются друг с другом не на жизнь, а на смерть две силы. На стороне более сильных и будет, наконец, право. Какая партия победит? Мы или еврейско-либеральная сила?

Чем дольше катится поезд, тем сильнее спазмы сжимают мое сердце. Мне казалось, как будто моя душа внутренне связана с каждым камнем Молдовы. Чем больше я удалялся от нее, тем больше я чувствовал, как все во мне разрывалось.

Я целый день ехал один в темном вагоне. К вечеру мы остановились на маленькой станции. Я думаю, это была Балота. Один офицер в сопровождении нескольких полицейских агентов зашел в мой вагон и приказал мне выйти.

Меня отвели за здание вокзала, там посадили в автомобиль. Так мы поехали. Мои провожатые, кажется, были порядочными и приличными людьми. Они пытались завязать со мной беседу и шутить со мной. Но у меня были другие мысли и заботы, и мне было не до шуток. Так что я оставался односложным и давал лишь приветливые, но короткие ответы.

Мы прибыли в город Турну Северин. Мы проехали по нескольким улицам. Для моих глаз и для моей души было радостью увидеть довольных людей на тротуарах. Затем мы остановились перед воротами тюрьмы. Только Бог знает, в который уже раз двери и замки открылись передо мной, чтобы снова закрыться за моей спиной.

Директор и служащие тюрьмы приняли меня как высокого гостя и предоставили мне приличную камеру, не с цементным полом, как раньше, а с хорошим дощатым полом. Как и всюду, заключенные и здесь встретили меня с доверием. Я со своей стороны позже помогал им в их материальной и душевной беде, насколько мог.

На следующий день я вышел во двор. Отсюда можно было смотреть на улицу. В полдень я увидел, как перед тюрьмой собралось примерно двести детей. Детям было в среднем шесть- семь лет. Когда они заметили меня, они начали делать мне знаки их маленькими ручонками. Некоторые махали мне носовыми платками и шапками. Это были маленькие первоклассники, которые услышали, что я прибыл в Турну Северин и сидел в тюрьме. Теперь не проходило ни дня, чтобы дети не приходили к тюрьме, чтобы помахать мне. Они регулярно ждали меня, и когда я появлялся во дворе, они поднимали свои маленькие ручки и выражали так свою симпатию ко мне.

Меня отвезли в суд. Председатель суда Варлам, человек большой доброты, обращался со мной очень любезно и почти по-отцовски. Менее любезно встретил меня прокурор Константинеску. Говорили, что он якобы сговорился с уездным префектом Ворворяну и хотел при всех обстоятельствах добиться моего осуждения. Я не верил этим слухам. Сначала со мной обращались очень строго. За этой строгостью я даже угадывал некоторую злость. Но шаг за шагом и здесь лед таял от воодушевления, которое охватило всех. Теперь они чувствовали, как просыпается их румынское сердце и видели в нашей борьбе святую борьбу, посвященную будущему народа. Они знали о моих несчастьях и видели в моем поступке акт сопротивления человеческого чувства собственного достоинства. «Каждый свободный человек на его месте поступил бы так же», говорили они.

Земляки Янку Жиану и Тудора Владимиреску, которые когда-то стреляли из пистолетов ради чести народа и искоренения многовекового унижения, быстро поняли, что произошло в Яссах, и в чем там было дело. Ничто больше не могло поколебать их. Напрасно прокурор и представители правительства пытались настроить людей против меня. В тюрьме меня окружила любовь и забота всех семей города Турну Северин. Люди, которые играли роль в общественной жизни, как, например, мэр Корнелиу Радулеску, заботились обо мне. Я всегда буду ему за это благодарен.

Больше всего именно дети окружили меня своей трогательной любовью и принимали в моем заключении и в моей трудной судьбе самое живое участие. Как раз они организовали мне первую демонстрацию поддержки в Турну Северине. С некоторой грустью я вспоминаю о том, как приходили совсем еще малыши из пригородов, когда они изо дня в день видели старших детей перед тюрьмой. Ежедневно они прибывали точно к установленному часу из всех районов, как будто исполняя какую-то программу. Всегда они были послушны и молчаливы. Они не пели, они не играли. Они большими глазами высматривали меня и ждали, пока я где-то пройду. Молча они махали мне, потом снова уходили. Их детское чувство понимало, что эта тюрьма была чем-то печальным, и их тактичность запрещала им здесь играть или громко смеяться. Однажды жандармы грубо набросились на них и разогнали. С тех пор я их больше не видел. Выставили часовых. Малыши больше не приходили.

Процесс

Теперь срок начала суда был назначен на 20 мая. Председатель суда получил из всей страны 19300 писем, в которых люди выступали в мою защиту. За два дня до процесса многочисленные специальные поезда со студентами прибывали в Турну Северин. Из Ясс приехало свыше трехсот человек. Так же многочисленны были жители Бухареста, Клужа и Черновцов. Среди делегаций была также одна делегация из Фокшан. Возглавлял ее Караш, председатель суда присяжных, перед которым должен был бы произойти мой процесс 14 марта в Фокшанах, и который зарегистрировался теперь для моей защиты. Появились также свидетели противоположной стороны: полицейские чиновники из Ясс.

Процесс под председательством судьи Варлама начался в национальном театре. Рядом со мной на скамье подсудимых сидели: Моца, Тудосе Попеску, Гырняца, Корнелиу Джорджеску и Раду Миронович. На скамье защиты находились: профессор Куза, профессор Гаванескул, Паул Илиеску, профессор Шумуляну, Василиу, Граур и все адвокаты из Турну Северина.

Большой зал национального театра был переполнен. Снаружи стояли десятки тысяч человек. Выбрали присяжных. Они дали клятву и заняли свои места. Был оглашен обвинительный акт. Последовали допросы. Я объяснял, как все было на самом деле. Пятеро других тоже совершенно правдиво показали, что они никак не были впутаны в события, которые были предметом судебного разбирательства. Свидетелями были один еврей и полицейские из Ясс. На суде они все отрицали. Все, что мы рассказали, было, по их словам, ложью. Истязания – это чистая выдумка с нашей стороны. Медицинские свидетельства и справки профессора судебного врача доктора Богдана – это ложь. И все это после того, как они ранее дали присягу и поклялись говорить полную правду. Зал кипел от возмущения.

Одним из главным виновников был инспектор Василиу. Внезапно здесь перед судом он превратился в агнца божьего и утверждал, что ничего не делал. Он ни о чем не мог вспомнить. Тогда я попросил у председателя разрешения задать несколько вопросов этому господину. Я поднялся, трепеща от негодования, и спросил его громким голосом:

«Не вы ли били меня кулаком в лицо в саду госпожи Гики?»

«Нет, это был не я!»

«Не вы ли опускали в ведро с водой лица студентов, пока они висели вниз головой и их били по подошвам ног?»

«Меня там не было. Я тогда был в городе».

По его лицу, его жестам, по всему поведению видно было, что он лгал. Он клялся на кресте и лгал.

Масса в зале кипела злобой. Как выражение этого общего возмущения один господин из зрительного зала – Тиликэ Иоанид – вскочил, схватил его за руку и вытащил вон из зала. Мы еще слышали, как он спустил комиссара с лестницы и кричал ему: «Мерзавец! Убирайся отсюда, иначе твоей жизни конец!»

Потом он появился снова и взволнованно закричал ясским комиссарам: «Вы по-скотски собственноручно мучили и пытали этих ребят! Если бы вы так поступили в Турну Северине, мы разорвали бы вас на части прямо на улице. Ваше грязное присутствие оскверняет весь наш город. Проваливайте отсюда! Убирайтесь! Уезжайте из нашего города первым же поездом, иначе горе вам!»

Напряжение в зрительном зале возросло до точки кипения. Инцидент этот принес определенную разрядку душной атмосферы.

Ясских полицейских на улице встретил ждущий народ. Надломленные и покорные, они прокрадывались вперед. Всех, у кого в петлице были сине-желто-красные ленточки, они заискивающе умоляли: «Разве мы не добрые румыны? Вы же понимаете, мы не могли поступать иначе! У нас был приказ! Мы должны были его выполнить!»

«Нет! У вас нет сердца, ни для этих парней, ни для своего народа. У вас не было уважения к чести вашего ближнего! Вы растоптали законы страны! Приказ? Нет! Ничего подобного! Предатели!»

Два полных дня продолжался допрос свидетелей. Среди свидетелей находился также старый ясский университетский профессор Ион Гаванескул, который сам подвергся издевательствам префекта Манчу, будучи председателем Союза румынских профессоров высшей школы. Затем допросили офицеров и моих преподавателей военной школы и пехотного военного училища. Наконец, по очереди появились подвергшиеся издевательствам парни с их родителями и, почти плача, повторяли свой рассказ о сценах мучений, которым их подвергли.

Гражданский иск против меня был подан Коста-Фору, председателем Бухарестской масонской ложи.

Затем последовали речи защитников: Паула Илиеску, Таке Поликрата, Валера Романа, Валера Попа и многих других. Наконец, выступили профессора Шумуляну, Гаванескул и Куза.

Последовал ряд коротких заявлений, сделанных офицерами, священниками, врачами и другими. Потом говорили представители студенчества всех четырех университетов, после которых и я получил последнее слово.

Я поднялся и сказал: «Господа присяжные! Мы боролись. Все, что мы делали, мы делали из любви к нашему отечеству и в вере в наш народ. Мы также и в этот час клянемся, что мы продолжим борьбу, будем бороться до победы! Это, господа, и есть мое последнее слово!»

Это было во второй половине дня шестого дня процесса, 26 мая 1925 года.

В боковой комнате мы ждали приговор. Через несколько минут в зале загремели возгласы «Ура!», шум одобрения. Крики. У нас не было времени на размышление, двери уже резко открываются. Нас с криками тянут в зал заседания. Нас поднимают на плечи. Присутствующие прыгают со скамей, приветствуют нас возгласами ликования и машут носовыми платками. Буря восторга захватила даже председателя. Присяжные сидят на их креслах. У каждого на груди сине-желто-красная ленточка со свастикой. Затем оглашается мой приговор: Оправдан!

Меня снова поднимают на плечи и несут на улицу. Здесь десятки тысяч людей ожидают нас. Сразу образуется процессия. На тротуарах стоят люди и бросают нам цветы. С балкона дома Тиликэ Иоанида я в короткой речи благодарю всех за сердечную любовь, которую они доказали мне в течение всего этого времени в Турну Северине.

В Яссы

После того, как я нанес несколько визитов и поблагодарил северинцев за их дружеское отношение, я на следующий день специальным поездом уехал в Яссы. Тысячи появились на вокзале с цветами, чтобы проводить нас и украсить наши вагоны. Специальный поезд принадлежал 300 яссцам, которые приехали на процесс. К поезду еще прицепили вагоны людей из Фокшан, Бырлада и Васлуя. Так мы поехали. Оставшиеся махали платками и демонстрировали возгласами свою волю к дальнейшей борьбе. Снова и снова приветствия доносились нам навстречу, так что воздух сотрясался. Я стоял у окна вагона и смотрел на безграничную толпу. Когда меня привезли в Турну Северин, я не знал тут ни души. Теперь эти люди, со слезами на глазах, стояли тут, как будто мы уже много, много лет были хорошими друзьями. В мыслях я благодарил Бога за эту неожиданную большую победу.

Позже я переходил из вагона в вагон и приветствовал моих друзей из Ясс. С каждым я обменивался парой слов. Все мы радовались, что Бог подарил нам победу и что мы избежали опасности, из которой, по мнению наших врагов, для нас больше не было бы спасения. В купе я встретил профессора Кузу и профессора Шумуляну с его женой. Они оба были довольны и счастливы. Мы никак не могли в достаточной мере поблагодарить их. Все купе были украшены великолепно. На первой же железнодорожной станции после Турну Северина крестьяне и священники, учителя и школьники, все ожидали нас в румынских национальных костюмах, и снова засыпали наш поезд цветами.

На всех вокзалах народ стоял большими толпами и ожидал наш поезд. Это совсем не походило на холодные, официальные, организованные по приказу встречи. Ни долг, ни страх, ни корыстный интерес не выводил людей. Среди ликующих я видел стариков и бабушек, которые плакали. Почему? Они ведь не знали никого из тех, кто на этом поезде ехал мимо них. Как будто что-то невидимое толкнуло их и призывало: приходите, приходите на вокзал, так как среди всех этих поездов есть один, единственный, украшенный цветами, который едет путем судьбы нашего народа. Все другие поезда едут только для пользы путешественников. Но один этот поезд едет по линии народа и для народа. Иногда на такие восторженные массы проливается священный дождь, и на минутку они вступают в связь с вечной душой народа. Это сверхчеловеческое и непреодолимое мгновение. Восторженные массы видят вечный народ со всеми его мертвыми и его прошлым. Тогда они переживают все прошедшие дни величия и темные часы поражений. И они чувствуют кипение и родовые схватки нового будущего. Это волнующее охватывание вечным величием народа наполняет нас священным ливнем.

Именно из-за этого слезы стояли у людей в глазах. Это, пожалуй, можно назвать мистикой народного духа. Некоторые отвергают ее, потому что не знают, что является мистикой народного духа. Другие, в свою очередь, не могут объяснить ее, так как они никогда ее не испытывали. Если христианская мистика в ее апогее, в святом экстазе, представляет собой непосредственное соприкосновение человека с Богом, «прыжок от человеческой сущности к божественной» (Крайник), то мистика народного духа означает мистику крови, ничто иное, как непосредственное соприкосновение отдельного человека или восторженных масс с вечной сущностью, с гением-покровителем народа.

Когда украшенный знаменами и зелеными березовыми ветвями поезд въехал на вокзал в Крайове, на перроне стояло больше десяти тысяч человек. Они подняли нас на плечи и вынесли нас на привокзальную площадь. Здесь нас приветствовали речью. Профессор Куза поблагодарил за прием, потом я тоже произнес несколько кратких слов. Так же нас встречали на всех больших и маленьких станциях. Прием в Пятра-Олте, в Слатине и в Питешти был особенно праздничным. В большинстве населенных пунктов, которые лежали вдоль железнодорожной линии, у нас не было национальных организаций. Никто не раздавал там листовки, не распространял воззвания. Тем не менее, на платформах стояли тысячи людей.

Было восемь часов вечера, когда мы прибыли в Бухарест. Снова нас подняли на руки и понесли с вокзала. Здесь море людей ожидало нас на огромной площади. Как мне показалось, встретить нас собралось пятьдесят тысяч человек. Неописуемое воодушевление охватило массы, когда мы появились. Волна ликования захватила всех. Профессор Куза произнес речь. После него взял слово я.

Мощный подъем национального пробуждения охватил всю страну. Движение было настолько мощно, что оно с уверенностью привело бы «Лигу христианско-национальной защиты» в правительство и к управлению страной. Но этот момент больших политических перспектив для этой партии был упущен. Профессор Куза не сумел оценить его, это великое мгновение, которое судьба так редко дарит политическому движению. Для каждого объективно мыслящего наблюдателя, знакомого с политической борьбой, именно с тех пор участь «Лиги христианско-национальной защиты» была предрешена.

Мы двигались дальше. Даже ночью люди стояли на платформах и ожидали нас. В Фокшанах нас ждало более тысячи человек. Было три часа ночи. С четырех часов пополудни они стояли и ожидали нас. Все упрашивали нас, чтобы мы хотя бы на один день остались в Фокшанах. На поезд поднялась делегация, которую возглавлял Кристаке Соломон. Они вошли в мое купе, и Соломон мне сказал: «Раз уж нам не было позволено своими глазами увидеть процесс здесь в Фокшанах, то мы теперь просим вас, чтобы вы здесь у нас сыграли свадьбу. Утром 14 июня вы должны быть здесь. Все уже подготовлено».

Я обещал, что точно 14 июня прибуду в Фокшаны. Успокоенно и радостно делегация вышла в Мэрэшешти.

Наконец, утром мы смертельно усталые прибыли в Яссы. На перроне нас ждали студенты. Они взяли нас на плечи и в триумфальном шествии пронесли нас по улицам до здания университета. Там жандармы образовали оцепления. Мгновенно масса прорвала их и ворвалась в университет. Они внесли нас в актовый зал, где профессор Куза произнес речь. Затем масса снова разошлась спокойно и в полном порядке.

Мы тоже отправились по домам. С волнением я заметил мой домик на Цветочной улице, из которого я восемь месяцев назад в последний раз пошел в город, и в который больше не вернулся. На следующий день я уехал в Хуши. На пороге дома мать встретила меня. С плачем она прижалась к моей груди.

Через несколько дней мы заключили брак в мэрии Хуши.

Моя свадьба

13 июня я вместе с моими родителями, братьями, сестрами, с моей невестой и ее родителями поехал в Фокшаны, где нас гостеприимно встретил генерал Макридеску. Вечером появился комитет, который готовил свадьбу, и сообщил, что все было в лучшем порядке. Из окрестностей и других городов тридцать тысяч гостей прибыли на свадьбу в Фокшаны. Ночью ожидали прибытия дальнейших гостей. Все Фокшаны были готовы радостно принять всех гостей.

Следующим утром мне привели лошадь. Я запрыгнул в седло и проскакал мимо дома моей невесты. Затем я во главе кавалькады проскакал из города в ближайший лес. Вдоль всей дороги с обеих сторон стояли люди. В великолепно украшенной повозке следовали свидетели во главе с профессором Кузой и генералом Макридеску. Затем прибыл воз с невестой. Его тянули шесть прекрасных быков, и он весь был украшен цветами. Повозки с гостями на свадьбу следовали за ним. В свадебном кортеже было 2300 украшенных цветами повозок, карет и автомобилей, гости ехали в национальных костюмах. Я уже проскакал семь километров от города и прибыл в лес, а последние повозки и машины свадебного поезда еще не покинули город.

Церковное бракосочетание прошло в лесу перед примерно сотней тысяч человек. После церковной церемонии последовали народные танцы, игры и увеселения. Затем общий свадебный пир начался на природе. Каждый принес с собой еду. Хозяева из Фокшан прекрасно позаботились о приезжих гостях.

Цветное пестрое великолепие румынских крестьянских костюмов и румынских крестьянских повозок, радостное действо с его воодушевлением и его суетой было снято на пленку. Через несколько недель фильм о моей свадьбе показали в Бухаресте. Показать его удалось только дважды, так как министерство внутренних дел сразу конфисковало его. И фильм, и негатив были сожжены.

К вечеру свадьба закончилась в обстановке большого воодушевления и братского согласия десятков тысяч ее гостей. Еще той же самой ночью я с женой и несколькими товарищами поехали в Геркулесовы Бани. Мы жили у старых знакомых и оставались там две недели.

Однако Моца уехал в Яссы и с несколькими студентами начал копать землю для фундамента нашего дома. Инженер Григоре Бежан подарил нам этот участок под застройку.

10 августа я был крестным в Чорешти под Фокшанами на крестинах ста детей, которые появились в это время на свет в районе Путна.

Собственно, крестины должны были происходить в Фокшанах. Но чтобы предотвратить их, правительство ввело в Фокшанах осадное положение. Потому мы отправились в Чорешти. Все же, после многих преград нам удалось, наконец, окрестить сто детей. При этом нас опекало множество штыков.

К новой работе

Вскоре после этого я вернулся в Яссы, чтобы бок о бок с товарищами помогать при строительстве нашего дома. Мы не отказались от нашего старого плана и хотели при любых обстоятельствах создать себе собственный дом. Также нужно было заниматься жесткой организацией и сбором всей молодежи. Обе эти деятельности по воле судьбы были прерваны почти на целый год.

Со всех сторон мы теперь получали поддержку. Семья Моруцци подарила нам сто тысяч лей. Генерал Кантакузино пожертвовал нам три вагона цемента. Румыны из Америки послали нам изрядную сумму в 400 000 лей. Даже из самых отдаленных деревень крестьяне посылали нам свою лепту. Теперь все эти дары поступали нам, так как наше движение стало известно в самых широких слоях населения и пользовалось там большой популярностью. Особенное воодушевление вызывали наши фотографии, которые показывали студентов и студенток во время работы. Это было что-то совсем новое, чего еще до сих пор не видели. Наши действия вызывали такое большое воодушевление и согласие в Яссах, что даже чиновники приходили к нам после окончания своей работы, сбрасывали свои пиджаки и работали руками. Они хватались за лопаты, кирки или носилки с бетоном и помогали. Во время этой работы встречались студенты из Клужа, Бессарабии, Буковины и Бухареста. Под руководством Моцы Братства креста, наши боевые союзы учеников средних школ, возникли во многих городах. Теперь молодые люди и школьники прибывали из всех частей страны и приступали к работе. Здесь их соответствующим образом обучали, после чего они покидали наши трудовые лагеря строго дисциплинированными и хорошо организованными.

Два года, богатых борьбой, богатых перенесенными совместно страданиями, привели к великому чуду: эти два года восстановили великое духовное единство народа, которому всегда мешала неспособность старшего поколения присоединиться к большой общности народа.

Теперь к работе приступило новое поколение. Трудовые лагеря, служившие благу отечества, содействовали этому духовному единству народа, укрепляли и освящали его.

Опасности, угрожающие политическому движению

Национальный порыв был сильным по всей стране. Я не думаю, что когда-то на румынской земле было движение с таким единодушным воодушевлением. И, все же, с «Лигой» оно не могло на самом деле прогрессировать. Не хватало соответствующей организации. В первую очередь, не было единого плана борьбы. Помимо этого, так как движение исключительно быстро стало народным, возникла новая опасность: в него прокрадывались всевозможные темные и опасные элементы.

Движение никогда не погибает по вине его внешних противников. Всегда его сбивает с ног внутренний враг. С движением происходит то же, что и с отдельным человеком. Из тысячи человек, вероятно, только один умирает от внешних обстоятельств и несчастных случаев. Большинство людей умирает от внутренних ядов. Они гибнут в отравлении.

После процессов в Вэкэрешти, Фокшанах и Северине в движение вошел любой, кто захотел. Принимали всех. Некоторые приходили, чтобы помочь своим делам, другие приходили просто, чтобы обманывать. Они инкассировали ежемесячные взносы, продавали все возможные листовки и пожинали займы. Где только эти люди появлялись, они дискредитировали все движение. Другие, в свою очередь, приходили, так как видели у нас соответствующую область для политической деятельности и надеялись получить выгодную политическую должность. Они начинали враждовать друг с другом внутри движения и предъявлять взаимные жалобы. Один пытался навредить другому. Каждый хотел быть руководителем или, по меньшей мере, стать членом парламента. У других были, пожалуй, добрые намерения, но сами они были недисциплинированны и не подчинялись приказам. Повиноваться кому-то, было для них невыносимым. Они противились подчиняться их руководителям и распоряжениям. Каждое распоряжение ими подробно обсуждалось вплоть до бессознательного состояния. В конечном счете, каждый давал указания, как ему вздумалось, и действовал по собственному усмотрению.

Еще были люди, которые демонстрировали свою добрую волю, но были не в состоянии включиться в движение. Если они все же пробовали, то взрывали всю общность. Другие – это прирожденные интриганы. Где бы они ни появились, своими нашептываниями и хвастовством они разрушают единство и сплоченность движения и уничтожают его сплетнями и подозрениями.

Другая категория людей – те, которые одержимы идеей фикс. У каждого есть своя особенная идея, и он твердо убежден в том, что нашел ключ ко всем проблемам. Теперь они изо дня в день ничего другого не делают, как убеждают других в неповторимой ценности собственной персоны. У некоторых, в свою очередь, есть газетная болезнь, они страдают, так сказать, от «газетной мании». Они любой ценой хотят быть редакторами газет или, по крайней мере, видеть свое имя напечатанным под статьей в газете. Другие ведут себя внутри общности так, что везде, где они появляются, они всегда компрометируют всю борьбу движения и разрушают веру в него. И, наконец, есть и такие, которым просто платят, чтобы они затевали интриги, наблюдали и шпионили, и дискредитировали любой подъем движения.

Какой большой тщательностью и вниманием должен обладать руководитель, принимаясь за дело, чтобы справляться со всеми этими расходящимися элементами, которые подчиняются его руководству. Сколько работы по обучению ждет его. Как он неутомимо, изо дня в день должен стоять на страже! Без этого каждое движение будет безвозвратно потеряно.

Профессор Куза, однако, совсем не был энергичным руководителем. Он смотрел на эти вопросы и факты абсолютно отчужденно. Его лозунг звучал: «В «Лигу» может войти каждый и оставаться в ней, пока он хочет и может».

Этот лозунг был катастрофическим. Он мог привести к крушению всей «Лиги». В движение не может входить любой, «кто хочет», а только тот, в котором мы нуждаемся, который должен в него войти! И он остается в нем так долго, пока он остается приличным, трудолюбивым, дисциплинированным, верным и верующим человеком.

Не прошло и несколько месяцев, как «Лига» превратилась в настоящий ведьмовский котел интриг и склок. Тогда я пришел к следующему мнению, и я не изменил его до сегодняшнего дня:

Если в движении появляются первые признаки таких явлений разложения, их нужно сразу изолировать и бесцеремонно устранять. Если это не удается, и они въедаются как рак во всю ткань движения, движение потеряно безвозвратно. Будущее и миссия движения вместе с тем неизбежно будут нравственно уничтожены. Движение должно при этом погибнуть, или оно будет чахнуть между жизнью и смертью не в состоянии сделать что-то решительное.

Все наши усилия побудить профессора Кузу к вмешательству не удавались. Он беспомощно и отчужденно сопротивлялся принципам, которые были необходимы для руководителя движения. В то же время, нам строили козни, нас изолировали от него и мешали нашим попыткам энергичного принятия решительных мер.

Когда мы, шестеро бывших узников «Вэкэрешти», поняли это и больше не могли терпеть интриги темных элементов между нами и профессором Кузой, мы сами пошли к профессору Кузе. Мы снова заверили его в нашей абсолютной верности и просили его полностью довериться нам. Мы обещали, что сделаем все, чтобы привести движение в порядок. Но и эта попытка оставалась безуспешной. Оказалось, что профессор Куза видел ситуацию совсем иначе, чем мы, как в том, что касалось организации, так и самой работы «Лиги». Даже в принципиальных, мировоззренческих вопросах мы уже не были единодушны с профессором Кузой.

Мы исходили из идеи, что человек должен пониматься как моральная ценность, но никогда не как чистое число, как избирательная масса, как демократический подсчет! Профессор Куза заметил: «Вы сами что-то себе внушаете, так как вы сами стали жертвами интриги».

Кто должен руководить движением?

Кто виноват в такой ситуации? Виноват во всех этих несчастных явлениях только руководитель. Такое могущественное движение нуждалось бы в большом вожде, а не в большом ученом и теоретике, которого волны движения накрыли с головой и поглотили его полностью. Этому движению нужен был руководитель, который крепко держал его в руках и подчинил бы его своей властью.

Не каждый человек подходит для этой роли. Это должен быть авторитетный мужчина с врожденными способностями, который точно знает законы организации, развития народного движения и как полководец может составить и разработать план борьбы. Для этого недостаточно быть университетским профессором. Здесь нужен лоцман или капитан корабля, который уверенно ведет корабль по волнам, которому знакомы законы и тайны этого управления, точно знает ветры и опасные мели, утесы и рифы, и который является, наконец, безусловным хозяином своих способностей и сил.

Недостаточно, когда кто-то приводит теоретическое доказательство, мол, Трансильвания принадлежит румынам, чтобы сразу после этого получить командование над войсками, наступающими на Трансильванию. Точно так же недостаточно, когда кто-то правильно осознал теоретически еврейскую опасность, чтобы теперь тут же взять в свои руки управление большим политическим движением, которое должно решить эту проблему.

Мы находимся здесь в двух совершенно разных областях. Они требуют также людей с совсем разными качествами и предрасположенностями.

Первую область можно представить на высоте тысячи метров. Здесь мир теорий, мир абстрактных законов. Здесь человек, у которого есть для этого способности, занимается исследованиями и теоретическими формулировками правды. При этом он исходит из данных фактов на земле и поднимается до высоты вечных законов. Но здесь, в этом горном воздухе его стихия, здесь лежит его сфера деятельности, в которой он может творить великие дела.

Другая область лежит на земле. Здесь требуется человек, у которого есть способности для этой сферы деятельности. Так как он должен правду, которую другой нашел и сформулировал в его сфере, привести к победе здесь на Земле с помощью силовых действий. Пожалуй, он тоже возвышается вверх к сферам вечной правды, чтобы согласовать себя с вечными законами, но то место, где он может действовать творчески, лежит внизу на Земле, лежит на поле сражения тактического и стратегического уровня.

Первый определяет высокие цели, устанавливает идеалы. Однако второй достигает и осуществляет их. По причине естественного принципа разделения труда, люди вообще и руководители, в частности, которые выполняют и то и другое и владеют соответствующими способностями в обеих этих областях, встречаются чрезвычайно редко.

Место профессора Кузы в первой области. Здесь сияет его слава. Здесь его творчество, здесь его большие достижения. Он исследует и формулирует вечные законы народности. Он обнаруживает и разоблачает врага народа: еврея. Он определяет пути решения еврейской проблемы. Это очень много! Так как, хотя наука и стоит на его стороне, все же, все ученые – против него. Со всех сторон они нападают на него и пытаются опровергнуть найденные им правдивые факты. Но он стоит непоколебимо как скала. Эта сфера деятельности Кузы не требует людей и человеческих сил. Наоборот, исследователь этой области скорее избегает людей и остается на своей высоте в одиночку.

Но вторая область деятельности нуждается в первую очередь в людях. Ей нужны люди, которые превращаются в источники энергии. Это значит:

1. Организация (знание всех ее законов),

2. Ориентация и героическое воспитание концентрации сил, что означает превращать людей в источники энергии.

3. Руководство этих организованными и обученными силами в стратегической и тактической борьбе против других человеческих сил или в борьбе против сил природы.

Если от теоретика требуется, чтобы он в совершенстве владел областью науки с ее твердыми законами и фактами, то от руководителя движения мы требуем, чтобы он был мастером науки и искусства организации, воспитания и управления.

Бесподобный и восхитительный в первой области, профессор Куза становился неуверенным и нерасторопным, как только попадал во вторую область. Он был наивен и беспомощен как ребенок. Он не был способен организовывать или проводить действительно героическое воспитание и вести освобожденные силы. Победитель, который ни разу не потерпел ни одного поражения в первой области, никогда не добьется победы на этом поле будничных сражений. Он будет сломлен или в лучшем случае должен будет довольствоваться скромными успехами, которых добиваются для него его подчиненные.

Какими душевными качествами должен непременно обладать руководитель политического движения? По моему мнению, они следующие:

1. Сильная духовная сила притяжения.

В этом мире не существует абсолютно независимых людей. Так же как в звездном мире каждая отдельная звезда движется по точно определенной орбите, которую определяет для нее сила притяжения большей звезды, так и люди также вращаются, в особенности, что касается политики, вокруг человеческого центрального небесного тела, сила притяжения которого удерживает их на своей орбите. То же самое происходит и в мире мыслей. Вне этого поля гравитации стоят все те, которые не хотят ни двигаться, ни думать. Руководитель должен обладать такой силой притяжения. Некоторым такой силы хватает на то, чтобы привлечь к себе и собрать вокруг себя десять человек. Поэтому они могут вести также не больше чем десять человек. У других же такая сила притяжения, чтобы вести за собой всю деревню, весь город, весь район или даже часть страны. У некоторых есть сила, чтобы увлечь за собой всю страну. Силы совсем немногих хватает на то, чтобы перескочить границы их отечества и захватить своим влиянием весь мир. Насколько этой духовной силы притяжения хватает, настолько хватает и таланта руководителя. Речь идет о магнитной силе души. Тот, кто владеет ею, может вести людей. Тот, кто ею не владеет, никогда не может быть руководителем.

2. Любовь.

Руководитель действительно должен уметь любить своих приятелей и соратников. Флюиды любви руководителя должны пронизывать все его движение до последнего человека.

3. Организаторские способности.

Людей, которых захватила сила притяжения движения, соответствующим образом нужно организовать.

4. Знание людей.

Он должен обращать внимание в пределах своего движения на то, чтобы было установлено соответствующее разделение труда, и чтобы каждый пост занимал тот человек, который действительно способен выполнять работу на этом посту. Тот, кто совсем не обладает никакими способностями, того вообще не следует принимать в движение.

5. Сила, чтобы воспитать людей в духе героизма.

6. Знание всех законов управления.

Если руководитель организовал и обучил свою команду, он должен суметь успешно управлять ею также в области политической борьбы и в борьбе с другими силами.

7. Интуиция для борьбы.

Руководитель должен иметь собственное чутье, которое говорит ему, когда наступило мгновение для действий. Внутри него есть своего рода командный пункт, который кричит ему: Пора! И только в этот момент он должен активно действовать, не раньше и не позже.

8. Мужество.

Когда руководитель слышит эту внутреннюю команду, то у него также должно быть мужество, чтобы вынуть меч.

9. Сознание того, что служишь правому делу и добиваешься победы достойными средствами.

Не может быть настоящей длительной победы вне этих критериев. Наконец, руководитель должен обладать всеми добродетелями хорошего борца: жертвенным мужеством, стойкостью, готовностью к борьбе и т.д.

Вопрос совести

Профессор Куза отнюдь не был виновен в том, что «Лига» находилась в таком состоянии. Я думаю, что Куза, когда он руками и ногами сопротивлялся жесткой организации, ясно понимал, что его способности лежали в другой области, как раз в области теории. То, что «Лига» не продвинулась вперед, было только нашей собственной виной, и я, пожалуй, был виноват в этом больше всех. Мы все время «давили» на профессора Кузу и подталкивали его вступить на тот путь, с которым он, как он сам чувствовал, не справился бы. При всех значительных событиях последних двух лет он не присутствовал. Вся борьба, которая сотрясала тогда страну и которая волновала народные массы, происходила без участия и без вмешательства профессора Кузы. Он был необходим всюду. Всегда, однако, он приходил только в самом конце. Импульс никогда не исходил от него.

Мы только одни были виноваты. Как не бывает ошибки, которая, в конечном счете, не оборачивается против того, кто ее совершил, так и эта ошибка также должна была вскоре обернуться против нас самих. Но она должна была ударить и по всему нашему движению. И это началось с того мгновения, как только профессор Куза больше не смог понимать нас и начал работать на свой страх и риск без нашего сотрудничества.

Этот год тоже не был для него легким. После его тридцатилетней подлинно апостольской деятельности в Ясском университете правительство прибегло к неслыханному беззаконию и всеми средствами старалось лишить его кафедры и убрать его из университета. Когда на допросе его упрекнули, что он-де занимается подстрекательством людей, он ответил: «Я – подстрекатель! Я подстрекаю национальную жизненную силу моего народа!» Всю его жизнь, полную непрерывной борьбы и блестящего преподавания на службе его народу, еврейско-политические руководители этого народа перечеркнули с такой благодарностью.

К этому удару добавился второй. Когда старый профессор однажды один переходил улицу, на него набросился какой-то еврей и ударил его кулаком в лицо.

Когда студенты услышали об этом подлом нападении, они прошлись по всем ресторанам и кафе, и били каждого еврея, которого они встречали, по лицу. За это десять студентов, с Моцей во главе, были арестованы и осуждены на один месяц тюрьмы. Их посадили в Галату. Студент Урзичану выстрелил несколько раз в виновника нападения на профессора Кузу, но пули пролетели мимо цели.

Учеба во Франции

13 сентября 1925 года мы заложили фундамент для строительства нашего дома. Скоро стены уже возвышались на один метр. Тут я подумал, что после того, как я дал движению все, что я смог дать ему в моем возрасте, не стоило ли бы мне снова поехать за границу и завершить мою учебу. Это требовалось тем больше, что с моим состоянием здоровья, после всего того, что я пережил, дело обстояло не очень хорошо. Этому решению способствовало и то обстоятельство, чтобы я в своих воззрениях об организации и боевых методах движения чувствовал себя несколько одиноко. Я говорил себе: вполне возможно, что ты ошибаешься. Тогда лучше, без сомнения, если ты удалишься и не будешь мешать развитию. Наконец, вероятно, оно вопреки всему окажется правильной линией.

«Лига» за последнее время получила прирост членов и свежие силы. К ней присоединилась «Actiunea Romaneasca» под руководством профессора Кэтуняну, в которую входило много трансильванских интеллектуалов с Валером Попом во главе. К ней добавилась «Fascia Nationala», маленькое, но здоровое и сильное движение. Вероятно, незаслуженные недостатки руководства теперь возмещались вступлением таких многих замечательных людей. Среди них находился наш защитник Илиеску, генерал Макридеску из Фокшан, старый борец Траян Брэиляну, профессор социологии в Черновицком университете, и наш знаменитый профессор Гаванескул из Ясского университета, который до сих пор еще не присоединился к нашему движению, хотя также он на протяжении всей жизни проповедовал с кафедры национальное обновление. Кроме того, в рядах движения был блестящий и непревзойденный знаток еврейско-масонских махинаций, бухарестский физиолог профессор Николае Паулеску.

К фигурам, делавшим честь движению и способствующим его несравненной славе, относился еще трансильванский священник Моца с его народной газетой «Libertatea», исключительно популярной по всей стране.

Его сына Иона Моцу, который был на втором курсе, исключили из Клужского университета навсегда. Тогда Моца решил поехать за границу со мной, чтобы тоже завершить свою учебу. Мы хотели поехать во Францию и подбирали себе маленький город. Мы выбрали Гренобль. От продаж моих «Студенческих писем из тюрьмы» у меня осталось еще примерно 60 000 лей (примерно 1500 марок). Моца получал ежемесячно помощь из дому. Мы еще раз поехали домой, затем попрощались с нашими родителями, с профессором Кузой и с нашими товарищами. Еще раз мы вдвоем поднялись на мою любимую гору, Рарэу. Мы втайне зашли в монастырь и помолились. Затем мы уехали. Я поехал первым с женой. Через две недели Моца собирался последовать за нами.

В Гренобле

После долгой поездки по Чехословакии и Германии, причем мы задержались в Берлине и Йене на несколько дней, мы вступили на французскую землю.

В Страсбурге мы некоторое время отдохнули. Меня потрясло, что вопреки моим ожиданиям, этот старинный город стал грязным еврейским гнездом. Напрасно я осматривался по сторонам в поисках людей, принадлежавших галльской расе, расе, смелость которой восхваляли на протяжении веков в истории. Но на мои глаза попадались только жадные к наживе еврейские рожи с кривыми носами. Назойливо хватали они меня за рукав пиджака и вынуждали зайти в их лавку или ресторан. Большинство всех ресторанов на улице Ханштрассе было в еврейских руках. Мне пришлось бродить от гостиницы к гостинице, пока я не нашел, наконец, христианина. В каждом я видел знакомую маленькую табличку, на которой еврейскими буквами было написано «Кошерный ресторан». После долгого поиска я нашел, наконец, французскую гостиницу и голодный сел за стол. Между ясским евреем с Кукушкиного рынка и евреем здесь в Страсбурге я не мог обнаружить ни малейшего различия: тот же вид, то же поведение, та же интонация, те же дьявольские глаза, льстящие губы, по которым можно было прочитать безудержную жадность.

После ночной поездки мы прибыли в Гренобль. Какое чудо открывалось теперь перед моими глазами. Какой превосходный вид! Гренобль – это город у подножия Альп, который был заложен уже в седое доисторическое время. Огромная каменная скала врезается в город, как будто хочет разделить его напополам. Серая, суровая и могущественная нависает она над крышами домов, которые, хоть и многоэтажные, кажутся в сравнении с нею муравейниками. Несколько дальше, но еще в непосредственной близости города, возвышается вторая гора, на которой поднимаются многочисленные старые бастионы, рвы и укрепления и образуют мощную крепость. На заднем плане, однако, подавляя все своим величием, белые и чистые, сверкают высокие, вечно покрытые снегом вершины Альп.

Все это произвело на меня глубокое впечатление. Как по заколдованному сказочному замку я шагал по улицам и снова и снова говорил себе: «Это – город смелости!» Когда я прошел дальше, я вскоре убедился, что был прав. На одном памятнике я прочел: «Bayard, Chevalier sans peur et sans reproche» – Баяр, рыцарь без страха и упрека. Этот Баяр был великим легендарным героем пятнадцатого столетия. После полной борьбы жизни он умер от раны, полученной им в битве. Умирая, он держал в руках меч, рукоятка которого стала крестом. Этот крестообразный меч благословлял его в его час смерти.

Мы сняли комнату в старой части города, которая нравилась мне больше, чем новый, современный Гренобль. Скоро прибыл и Моца. Мы записались в университет. Он записался на основной экзамен, я работал над моей докторской диссертацией по экономике. Мы посещали ряд лекций первого и второго курсов. Сначала мы только время от времени понимали отдельные слова. Мы посещали лекции дальше и настойчиво старались. К Рождеству мы уже настолько наловчились, что могли уже очень хорошо следить за ходом лекций. На аспирантуре работали только восемь студентов. Таким образом, эти лекции несли семейный характер. Преподаватели и слушатели образовывали как бы большую семью. Наши профессора были замечательными преподавателями, которые занимались только своей работой и не знали депутатских забот.

Моя жена готовила еду сама. В свободные дни мы предпринимали маленькие прогулки в ближайшие окрестности города. Старые башни и замки производили на меня большое впечатление. Кто жил, все-таки, в них в прошлые века? Они определенно забытые и пропавшие. Тогда, по крайней мере, я хочу нанести им визит. Я вступал в руины и оставался, пожалуй, более часа,в многовековой тишине, ведя немой диалог с мертвецами.

Однажды я осматривал на краю города старую часовню четвертого века. Она носила имя Святого Лаврентия. Мое удивление было велико, когда я обнаружил примерно пятьдесят позолоченных свастик на голубом потолке. В главных учреждениях города, в префектуре, на здании суда и других зданиях блистала звезда масонов, знак еврейской гидры, которая безжалостно тянула свои щупальца по всей Франции. Я не зря снял комнату в старой части города. Здесь стояли старые, серые церкви с их покрытыми черной краской крестами, всеми забытые и покинутые. Я охотно отказывался от кино, от театра и кафе. Моими «местами развлечения» были величественные руины, в которых, пожалуй, мог давным-давно жить герой и рыцарь Баяр. Я погружался там в другие времена и забывал все вокруг себя. Здесь я жил во Франции прошлого, в христианской Франции, в национальной Франции. Это наполняло меня глубокой радостью. Здесь я не был в еврейско-масонской, атеистической, интернациональной Франции! Здесь я был во Франции рыцаря Баяра! Не в сегодняшней Франции господина Леона Блюма!

На месте «Marché puces», «блошиного рынка», как называют его французы, кишело евреями. Его можно было назвать и «клоповским рынком». Впрочем, университет тоже был переполнен евреями. Только из Румынии здесь учились 60 евреев. Кроме них, в Гренобле было только пять студентов-румын. Я осматривал также древний, знаменитый монастырь «Grande Chartreuse» (Главный монастырь картезианцев), из которого атеистическое государство прогнало монахов. На многих иконах я видел следы острых камней, которые одичавшие народные массы во время революции бросали в Бога.

По прошествии некоторого времени заботы о нашем хлебе насущном начали тяготеть над нами. Мои деньги подходили к концу. Из дома я вряд ли мог чего-то ожидать, а на том, что получал Моца, мы не могли прожить втроем, несмотря на самую строгую экономию. Мы долго размышляли, ломая себе голову, как можно было бы заработать немного денег, не пропуская при этом лекции. Так как мы узнали, что французы высоко ценят красивые произведения рукоделия и хорошо за них платят, мы решили заняться этой работой под руководством моей жены. Мы хотели делать и продавать румынскую национальную вышивку. За несколько недель мы научились этому ремеслу. В наше свободное время мы работали над румынскими вышивками и выставляли их потом в витрине. Нам действительно удавалось продавать национальную вышивку. Мы добавляли получаемый от этого маленький доход к ежемесячной помощи, получаемой Моцей. Так мы, более-менее, могли продержаться на плаву. Образ жизни, который мы вели, был очень скромным.

Парламентские выборы в мае 1926 года

К Пасхе из писем и румынских газет, которые регулярно нам посылали из дому, мы узнали, о падении либерального правительства и о том, что генералу Авереску было поручено сформировать новое правительство. Новые выборы должны были пройти в середине мая. Теперь «Лиге» предстояла тяжелая борьба.

Я сказал себе: ты сейчас же должен ехать на родину и принять участие в предвыборной борьбе. Затем ты можешь снова продолжить и завершить свою учебу здесь в Гренобле. Я сел и сразу написал профессору Кузе письмо, в котором попросил его прислать мне деньги, необходимые для покупки билета в Румынию. Но ответа не получил. Потому я написал Кристаке Соломону в Фокшаны, который послал мне десять тысяч лей. Часть их я оставил жене, а на оставшиеся купил билет и поехал домой.

Я прибыл в Бухарест в самом начале мая. Предвыборная борьба достигла своего апогея. Я сразу пошел к профессору Кузе и предоставил себя в его распоряжение. Но Куза, похоже, не особо обрадовался моему присутствию. Он сказал мне, что мне вовсе не обязательно было утруждать себя с приездом, так как движение справится и без меня. Мне это причинило некоторую боль, но я преодолел себя и больше не обижался. В боевых частях не должно быть обиды, если командир порой делает замечание, которое неприятно. Оно может быть справедливым, оно может казаться необоснованным, но обиды, в принципе, быть не должно. Это первый принцип, который должен принять каждый, который состоит в организации и является борцом.

Я поехал в уезд Дорохой в Молдове, чтобы поддержать профессора Шумуляну в предвыборной борьбе. Оттуда я путешествовал затем в другие уезды, в Кымпулунг, Яссы, Брэилу и т.д. После письма профессора Паулеску и приглашения генерала Макридеску, я решился выставить свою кандидатуру как депутат в уезде Фокшаны. Я попал вследствие этого в очень неприятное для меня положение: должен ли я теперь попрошайничеством выпрашивать себе голоса? С чего мне начать? Должен ли я приступать к делу как всякий другой электоральный агент и выступать перед массами избирателей со звучными словами?

Ведь очень хорошо известно, как проходят у нас предвыборные кампании. Избиратели, вместо того, чтобы в эти великие мгновения, когда вопрос стоит об отечестве и его будущем, воодушевиться святыми чувствами, шатаются по улицам, одурманенные напитками, которые в изобилии выдают им различные электоральные агенты, и охватываются самыми дикими страстями, которые высвободил в них злой дух политиков. Во время выборов на спокойный и чистый мир наших деревень опускаются ядовитые облака и чумной смрад политиканства. И из этого ведьмовского котла появляется новое правительство страны, на один, два, самое большее на четыре года.

Из какого же болота упадка и порока демократия, эта «святая» демократия, все-таки, вытаскивает руководство страны.

Я прибыл в Фокшаны. После крестин в Чорешти здесь все еще было осадное положение. Чтобы заниматься предвыборной пропагандой, нужно было получить письменное разрешение от начальника местного гарнизона. Я пошел в комендатуру и попросил выписать мне этот документ.

Следующим утром мы с Кристаке Соломоном и еще одним господином выехали на двух автомобилях. Не отъехали мы и пятисот метров от города, как увидели, что дорога перекрыта двумя телегами, поставленными поперек нее. Возле повозок стояли несколько жандармов. Мы остановились. Жандармы подошли к нам и заявили, что мы не можем здесь ехать дальше. Я засунул руку в карман, вытащил письменное разрешение и показал его. Они его прочитали. Потом они сказали: «И все же вы не можете ехать дальше!» Тогда я приказал моим провожатым сейчас же столкнуть телеги. После короткой драки с жандармами дорога была свободна. Наши автомобили медленно подъехали. Жандармы нырнули в кювет и начали в нас стрелять. Я сказал своим людям: «Спокойно двигайтесь дальше. Они ведь палят только от страха». В этот момент пуля попала в крыло автомобиля, вторая ударила рядом со мной. Мы продолжили наш путь. Тут еще две пули попали в нашу машину. Одна пробила бензобак, другая попала в шину. Теперь мы остались стоять на дороге с нашей простреленной машиной. Двигаться дальше было невозможно. Мы вышли и пешком вернулись в город.

Мы сразу пошли к генералу, который выдал нам разрешение. Я вкратце рассказал ему о произошедшем. При этом присутствовал и генерал Макридеску. Генерал сказал: «Вы можете идти, куда хотите. Я не давал приказа моим людям преграждать вам дорогу. Вероятно, это был приказ гражданских властей».

Выслушав это, мы с генералом Макридеску отправились к префекту. Префект Китулеску был жестоким человеком. В полном спокойствии мы вошли в кабинет. Генерал Макридеску рассказал ему, что произошло на шоссе. Префект прерывал его и с самого начала обращался с нами нахально и грубо. Он самонадеянно начал нас поучать и выдал целый поток пустых фраз.

«Господа, высшие интересы государства требуют...»

Мы прервали его: «В этом государстве есть законы, и мы действуем в рамках этих законов».

«У нас есть право», пытался объяснить генерал Макридеску.

Префект тут же перебил его: «Стране в эти тяжелые мгновения нужно...»

Снова генерал Макридеску пытался объяснить.

Префект: «Воля страны...»

Тут уже я не выдержал.

«Послушайте, господин префект», сказал я взволнованно, «я вижу, по-хорошему с вами нельзя. Потому запомните: завтра я снова поеду по окрестностям, чтобы выступать. Если ваши жандармы опять будут в меня стрелять, я тут же приду сюда и выстрелю в вас, господин префект».

Не ожидая его ответа, я повернулся к нему спиной и покинул кабинет. Остальные остались. Через несколько часов меня вызвали в военный трибунал. Я тут же отправился туда. Прокурор допросил меня. Я письменно в точности изложил все, что произошло на шоссе и в кабинете префекта. После этого меня арестовали и посадили в военную тюрьму. Я сказал присутствующим: «Господа! Тому, кто в меня стреляет, вы ничего не делаете, зато вы арестовываете меня, так как я только угрожал, что буду стрелять, если мне снова воспрепятствуют проводить мою агитацию».

Вновь я сидел в камере! Через три дня меня вызвали к генералу. Один офицер сопровождал меня и привел в кабинет генерала.

«Господин Кодряну, вы должны покинуть город Фокшаны!»

«Господин генерал, я выставляю свою кандидатуру в этом уезде. То, что вы требуете от меня, противоречит закону. Я не буду сопротивляться вашим мероприятиям, так как я не в состоянии это делать. Но я прошу вас, чтобы вы предъявили мне ваш приказ в письменном виде».

«Я этого не могу».

«Тогда я поеду в Бухарест, чтобы подать жалобу на вас».

Генерал отпустил меня, но взял с меня честное слово, что я покину город первым поездом.

Я уехал первым поездом в Бухарест. На следующий день я был на аудиенции у министра внутренних дел Октавиана Гоги. Меня встретили приветливо, и я рассказал о произошедшем. Я попросил его, чтобы он содействовал восстановлению моих прав. Он пообещал мне, что поручит одному полицейскому комиссару расследовать все дело. На следующий день я должен был прийти к нему снова.

На следующий день я пришел снова, и меня уговорили подождать до следующего дня. Так один день проходил за другим, а выборы приближались. У меня оставалось лишь несколько дней. Наконец, на четвертый день, я возвратился в Фокшаны. Снова я смог получить у генерала документ, и снова мы поехали на автомобиле. До выборов оставалось лишь два дня. Мы прибыли в первую деревню. Несколько людей стояли, собравшись небольшими группами, как было принято в предвыборное время. Их запугивали террором со стороны властей. Сразу появились жандармы и заявили нам:

«Вы можете обратиться к людям, но только на одну минуту! У нас такой приказ!»

Мы говорили одну минуту и сразу двинулись дальше. Так обстояли дела во всех деревнях. Всюду мы могли говорить только одну минуту.

Бедная справедливость в этой стране! Мне дают право голоса. Меня зовут на голосование. Если я не появляюсь, меня наказывают большим денежным штрафом. Но если я появляюсь, то на меня нападают с дубинками. Румынские политики, все равно будь они либералы, «авересканцы» или Национально-крестьянская партия, – это ничто иное как банда тиранов. Под прикрытием справедливости, свободы, прав человека они бесстыдно топчут ногами всю страну и все ее законы, свободы и права. Какой путь на будущее остается для нас открытым?

В день выборов наших люди задерживали, жестоко избивали и мешали им войти на избирательные участки. Целые деревни были заблокированы и не могли прийти на выборы. Результат был ясен: я проиграл. Хотя я побил все партии в городе, все же, я провалился. Ничего не поделаешь, утешал я себя, если бы я прошел, мне тогда пришлось бы оставить учебу.

Через два дня я узнал окончательный результат всей страны и порадовался от всего сердца. Наша «Лига» получила 120 000 голосов и прошла в парламент с десятью депутатами: профессор Куза, профессор Гаванескул, профессор Шумуляну, мой отец, Паул Илиеску и пять других. Все они были избраны в Молдове и в Буковине.

Это была действительно группа замечательных мужчин, которые делали честь нашему движению. Тысячи и тысячи смотрели на них полные надежды и с безграничной любовью. Сто двадцать тысяч полученных нами голосов были как бы отбором самых лучших и самых чистых сил нашего народа. Эти избиратели не дали ничем сбить себя с толку. Вопреки угрозам, вопреки обещаниям и всем возможным преградам они неуклонно прошли к избирательной урне. Кроме них еще было очень много тех, кто не смог пробиться до избирательного участка. Еще как минимум 120 000 голосов у нас украли, так как избирателей не допустили до участков, или даже украли из урн избирательные бюллетени, поданные за нас.

Довольный достигнутым результатом я снова возвращался во Францию. В поездке я беспрерывно размышлял. Я спрашивал себя: Как мы сможем когда-нибудь добиться полной победы, если правительства инсценируют выборы таким способом и используют коррупцию, воровство и всю силу государства против воли народа?

В Альпах

Возвратившись во Францию, я уже не успел попасть на июньские экзамены. Появилась еще одна трудность: Моца должен был ехать домой, так как ему предстояло отслужить один год в армии. Как мне теперь в одиночку прожить во Франции? Денег от продажи вышивок едва хватало на одного человека, не говоря уже о нас двоих. Я пытался найти в городе работу, все равно какую. Это было невозможно. Тогда я сказал себе: «Вероятно, ты легче найдешь что-то в какой-нибудь деревне в окрестностях города».

Мы с Моцей принялись искать работу. Мы спрашивали всюду. Вечером мы безрезультатно возвращались домой. Однажды мы поехали на трамвае. В Урьяж-ле-Бен, который лежит на расстоянии примерно десяти километров от Гренобля, мы вышли. По лесным тропинкам мы поднялись в горы. Через полчаса мы добрались до Сен-Мартена, большого села с прекрасной, мощеной деревенской улицей, с чистыми домами, построенными из камня, с несколькими магазинами и высокой, красивой церковью. Мы пошли дальше. Еще через час мы, разгоряченные от сильной жары, вошли в маленькое село Пине д'Урьяж. Это место лежало на высоте примерно 800-900 метров. Отсюда был неописуемо прекрасный вид на Альпы с их заснеженными вершинами. Регион вечного льда казался только на расстоянии нескольких километров. Слева чудесная долина, ведущая к Шато-де-Визиль, справа другая – на Гренобль. Вдоль долины бежало асфальтированное шоссе, которое блистало как озаренная солнцем река.

Все люди работали на поле. Мы удивлялись, что так высоко в горах и так близко от зоны вечных снегов росла пшеница, достигая человеческого роста. Помимо пшеницы тут рос ячмень, овес и всевозможные овощи. Мы и здесь ломали себе голову, как нам завязать разговор с людьми и сказать им, что ищем работу. Мы приветствовали их и проходили мимо, так как не осмеливались обратиться к ним. Дальше наверху стояли еще несколько отдельных домов. Но также и здесь мы запинались.

Наконец, мы стоим перед последним домом. Здесь заканчивается деревня. Отсюда вверх до покрытого снегом массива Бельдона вообще больше нет никакого человеческого жилья, кроме нескольких приютов для альпинистов. Возле этого последнего дома пожилой мужчина косит траву. Мы должны поговорить с ним, теперь у нас просто не остается выбора. Мы здороваемся с ним и начинаем беседу. Он видит, что мы иностранцы, и спрашивает, откуда мы приехали. Мы говорим ему, что мы румыны. Говорим, что нам здесь очень понравилось, что мы хотели бы снять в этой великолепной местности комнату на несколько месяцев.

Старик словоохотлив. Он, кажется, считает, что может узнать от нас новости. Он просит нас присесть за стол, стоящий перед домиком под открытым небом. Между тем он приносит бутылку крепкого, темного вина и три бокала и наливает. Он пьет за наше здоровье, и мы опустошаем стаканы. Тогда он начинает выспрашивать нас с любопытством и с большим интересом внимательно слушает наши ответы: «Вы румыны?» «Да, мы из Румынии». «Эта Румыния далеко отсюда?» «Ну, где-то три тысячи километров, пожалуй». «Даже так? А у вас там тоже есть крестьяне, так же как здесь у нас?»

«Даже очень много, дядюшка Трюк», так звали старика.

«И там заготавливают сено? Там есть быки, коровы, лошади?»

Одним словом: мы даем ему на все точный ответ, и скоро мы уже хорошие друзья. Но о том, что нас беспокоит, мы не говорим ему ни слова, так как старик увидел, что мы – «образованные господа», и если он теперь узнает, что мы хотим найти у него работу, он будет очень разочарован. Мы только спрашиваем его о том, не может ли он нам помочь найти комнату. Он дает нам адрес и снова и снова повторяет нам: «Только не забудьте сказать, что вас прислал дядюшка Трюк». Мы прощаемся и благодарим его. При этом мы обещаем, что вернемся и поможем ему с сенокосом.

Мы прошли мимо нескольких домов вниз в долину и нашли дом, который нам посоветовали, с табличкой «Шенева Поль, пенсионер».

Мы вошли. Нас встретил хорошо одетый старик примерно семидесяти лет. Он как раз и был тем, кого мы искали. Поль Шенева раньше был фельдфебелем. Теперь он стал, как говорится, пенсионером. Он очень гордился тем, что был единственным пенсионером во всей деревне. Он владел двумя стоящими по соседству домами, в которых он жил совсем один, так как у него никого больше не было. Все его родные умерли. Так что он сдал нам целый маленький дом. На первом этаже он состоял из комнаты и чулана, а на втором этаже была еще одна комната. В нижней комнате находилась плита. В верхней комнате стояла очень простая кровать с простым одеялом. Весь дом производил впечатление пустого. Видно было, что в этих комнатах давно уже никто не жил. Мы договорились жить тут до Рождества, то есть, шесть месяцев, за 400 франков. В Гренобле я за один месяц платил 150 франков. Я сразу заплатил за три месяца вперед.

Через несколько дней мы собирались приехать с нашими пожитками, занять наш новый дом и поселиться тут по-домашнему. С радостью мы возвращались в Гренобль. Я думал втайне: «Здесь ты сможешь прекрасно работать над своей докторской диссертацией. Свидетельства о лекциях у тебя есть. Тебе нужно будет лишь спускаться с этих гор, чтобы сдавать экзамены».

Через несколько дней мы с нашим багажом снова карабкались наверх по той же дороге: Моца, моя жена и я. Мы тащили наши вещи на спине. Мы заняли наш новый дом и устроились настолько хорошо, как могли. Затем Моца попрощался с нами и уехал на родину. Мы остались с несколькими франками. Положение было не из приятных. На следующий день я задумчиво пошел к дядюшке Трюку. Я до вечера помогал ему косить и складывать сено. К полудню он пригласил меня к столу, и я поел с ним. Вечером я снова сидел за его столом. Если бы я смог еще взять что-то моей жене, все было бы прекрасно. Но я вернулся домой с пустыми руками. Следующим утром я снова пошел работать. У старика работал еще второй мужчина. Он был маленького роста, рыжим, и выглядел запущенным. Его глаза вечно бегали туда-сюда. Я не мог найти в них искру человеческой доброты. Он, похоже, был злобным, замкнутым человеком и звали его Корбела.

В полдень жена дядюшки Трюка пригласила нас всех троих к столу. Здесь крестьяне к полудню не едят кукурузную кашу (мамалыгу) с луком как у нас. Их обычная трапеза состоит из овощной закуски, тогда следует жаркое, и как десерт – сыр. К этому всегда был стакан вина. Я подошел, поблагодарил, но сказал, что сегодня я не хочу есть. Они думали, что я только стесняюсь, и стали настаивать. Тогда я сказал: «Сегодня пятница, потому я пощусь и ничего не ем до вечера». Это была моя старая привычка, которой я регулярно придерживался уже три года, с моего первого заключения в Вэкэрешти, и до сих пор.

Когда Корбела услышал это, он грубо спросил меня: «И почему же вы, все-таки, поститесь?»

«Потому что я верю в Бога».

«Но откуда вы вообще знаете, есть ли Бог?» – продолжал Корбела язвительным тоном, «разве вы лично видели Христа?»

«Я не видел его, но я верю не вам, кто отрицает существование Бога, но я верю длинному ряду свидетелей и мучеников, которые, когда их прибивали гвоздями к кресту, провозглашали: вы можете нас убить, но мы видели Бога!»

Тогда Корбела яростно воскликнул: «Ах, эти попы! Эти лицемеры и чернокнижники! Я бы давил их ногой и растирал по земле, как давят ядовитого жука!»

Когда я увидел, как он выплевывал яд и желчь, я прекратил беседу.

Вечером я пошел домой. На этот раз я принес корзинку с картошкой и хороший кусок сала, который дал мне с собой старик.

В субботу я снова пошел на работу. В воскресенье я отправился на мессу. В церкви собралась вся деревня. На скамейке для коленопреклонений сидел благоговейно, как святой, один человек, который показался мне очень похожим на Корбелу. Я внимательно его рассматривал. Полный внимания он следовал за движениями священника. Внезапно он покорно поспешил навстречу священнику и помогал ему при мессе. Тут я узнал его: это был действительно Корбела! Он был служкой, причетником и звонарем!

Позже, когда я подружился с людьми, я рассказывал им о моем приключении с Корбелой. Они слушали это с большим удовольствием и восклицали: «Такие дураки и у нас встречаются. Они выучили все это от больших господ. Они там все против церкви. Но мы, французские крестьяне, верим в Бога, как наши отцы нас научили!»

Священник, высокообразованный мужчина, доктор теологии и философии, жил в большой бедности и не получал никакого жалования от атеистического, безбожного государства, которое преследовало священников как врагов. Священники полностью предоставлены помощи своей паствы и живут только за счет добровольных даров, которые они получают тут и там.

На следующей неделе я работал у другого крестьянина. Мы копали картофель. Я получил за работу много картошки, которая тогда долгое время стала основным компонентом наших трапез. Третьему крестьянину я помогал связывать снопы. Также при молотьбе я помогал.

Через месяц деревня привыкла ко мне. Все знали меня просто под именем «le roumain» – «румын». Между тем они услышали, что я работал над докторской диссертацией, и приходили ко мне вечерами, чтобы побеседовать. Они интересовались философией, политическими вопросами, международным положением. Из области экономики их больше всего интересовали законы ценообразования, закон взаимодействия спроса и предложения. Они искали причину того, почему цены растут и снова падают, чтобы узнать благоприятное время для сбыта сельскохозяйственных продуктов. Крестьяне в возрасте от 25 до 40 лет были очень хорошо подкованы в этой области. С ними можно было обсуждать самые трудные вопросы. Они всегда в этом разбирались и внимательно слушали.

Одновременно я начал готовиться к экзаменам. Моца уже в июле сдал свои экзамены с отличием. Днем я трудился на полях, а ночью учился до рассвета. За первый год я должен был готовиться к четырем предметам: экономика, история экономики, коммерческое законодательство и финансовое законодательство. Через три месяца, однако, я почувствовал, как мои силы исчезали. Я был истощен. За последнее время мы не ели ничего кроме картошки. Раз в три дня мы покупали себе литр молока. Мясо мы ели самое большее один раз в неделю. Время от времени я получал несколько сыров. Я больше не мог зарабатывать своей полевой работой. Еще хуже, чем со мной, обстояло дело с моей женой. Она явно страдала от бедности и ужасно физически ослабла.

В октябре я пришел на экзамены. Я провалился, хотя по основной специальности, экономике, я и получил лучший балл, да и в других предметах достиг удовлетворительных успехов. Но по финансовому законодательству я получил только 9 баллов. Для докторского минимума требовались 10 баллов. Одно мгновение я был растерян. Конечно, я никогда не был великим книголюбом, но я никогда еще не проваливался на экзаменах и всегда относился к числу хороших учеников.

Ввиду моего материального положения это было жестоким ударом. Главная трудность была в том, что я только через три месяца мог снова явиться на экзамены и должен был повторить при этом сдачу всех предметов. Но я не хотел бросать борьбу и снова приступил ко всей работе.

Полевые работы закончились. Начал идти снег. Только в лесу, заготовляя дрова, я еще мог найти работу. В этом случае я получил воз дров за мою помощь.

Тут я неожиданно получил помощь с родины. Родители послали немного денег. Кроме того, отец Моцы взял для меня ссуду в банке.

Я провел зиму и рождественские каникулы у крестьян и особенно охотно общался с семьей Бельмэн.

В феврале я потом вновь пришел на экзамены и сдал их по всем предметам первого года аспирантуры.

Сразу я взялся за экзамены за второй, последний год и начал готовиться к административному праву, философии права, истории французского права и международному публичному праву.

Весной я арендовал маленький огород, который возделывал за свой счет.

Тут в мае 1927 года я получил от Моцы отчаянное письмо. Последовали письма из студенческих кругов, которые звучали в том же духе. Все просили меня немедленно возвращаться на родину, потому что произошло большая беда, «Лига христианско-национальной защиты» раскололась на две группы.

Моца и Кристаке Соломон послали мне деньги на проезд. До экзаменов оставался еще целый месяц. Поэтому я пришел к декану факультета и объяснил ему, что мне очень срочно нужно вернуться в Румынию, и попросил его разрешить мне сдать мои заключительные экзамены заранее. Мою просьбу удовлетворили. Так я уже 16 мая пришел на экзамены и сдал их по всем предметам. Потом я сердечно попрощался с моими друзьями и знакомыми из Пине, среди которых я прожил почти целый год, и 18 мая поехал домой. Старики стояли со слезами и жали мне руку. Молодые проводили меня до вокзала в Гренобле.

Я в свое время приехал во Францию и боялся, что встречу тут аморальный и загнивший народ, как это мнение распространено в мире. Теперь я сам увидел, что французы – как крестьяне, так и горожане – это высоконравственный народ. Знаменитая аморальность исходит от иностранцев, от денежных мешков всех стран, которых привлекает Париж и другие большие города.

Французский правящий слой, по моему мнению, полностью испорчен. Все его чувства, мысли и действия находятся под еврейско-масонским влиянием банкиров. Еврейство и масонство открыли свою главную контору в Париже. Лондон с его шотландским ритуалом – это лишь филиал Парижа. Правящий слой отделен непреодолимой, глубокой пропастью, как от французской истории, так и от французского народа. Поэтому я теперь к моменту своего отъезда точно разделял французский народ и французско-еврейское масонское государство.

С теплой любовью к французскому народу в сердце я прощался с Францией. В то же время я сохранил веру, что этот народ однажды возродится и растопчет ядовитую еврейско-масонскую змею, которая душит его сегодня. Эта ядовитая змея высасывает его жизненные силы, омрачает его мысли и дискредитирует его честь и его будущее.

В Бухаресте
Крушение «Лиги христианско-национальной защиты»

Я прибыл в Бухарест и очутился перед грудами развалин. Произошла катастрофа. «Лига» была расколота. Тем самым надежды всего народа потерпели крах. Теперь народ, который в тяжелое мгновение своей истории собрал свои истощенные силы в борьбе со своим смертельным врагом, пал вместе со всеми уничтоженными надеждами. Тысячи смелых борцов вследствие этого были сбиты с пути и потерпели душевное крушение. Они видели, что все их жертвы оказались напрасны, и все надежды потерпели неудачу. Наступил глубокий, мучительный упадок духа у всех, даже тех, которые стояли сравнительно далеко от нашего движения. Я еще не испытывал такой всеобщей беспомощности, такой глухой боли. Светлые волны воодушевления от Северина, от Фокшан, от Кымпулунга и от Клужа в один момент превратились в волны безнадежности.

Я сразу пошел в парламент и искал профессора Кузу. К моему огромному удивлению среди всей этой общей неразберихи и подавленности я нашел единственного веселого и излучающего надежды человека: профессора Кузу. Я передам тут дословно, о чем мы тогда говорили друг с другом.

Когда профессор Куза заметил меня, он воскликнул:

«Добро пожаловать, добро пожаловать, дорогой Корнелиу!» Он подошел ко мне и протянул мне правую руку: «Ты хороший парень! Делай то же самое, что до сих пор – и все будет прекрасно!»

«Господин профессор! Я потрясен страшной бедой, которая случилась с нашим движением!»

«Беда? Не случилось никакой беды! «Лига» еще сильнее, чем прежде. Я как раз приехал из Брэилы. Ничего подобного никогда еще не было! Народ принял меня с огромным ликованием, с музыкой и барабанами и громкими, бесконечными криками «Ура!». Ты удивишься тому, что увидишь в нашей стране. Ты не знаешь, что здесь происходит. Вся страна марширует с нами!»

Мы обменялись еще несколькими словами, потом я попрощался. У меня не было слов. Я спрашивал себя, как может быть возможно такое, что вождь, видя, что его соратники разорваны болью и беспомощностью, расколоты и полны отчаяния, может быть таким веселым и в хорошем настроении? Неужели он не видит хаос, кипевший под ним? Если же он об этом знал, то как он мог оставаться спокойным?

Что произошло?

Десять депутатов «Лиги», как я полагаю, за время всей их годовой деятельности, оказались не на высоте положения. Были ли они неспособны? Конечно, нет! Была ли это их злонамеренность? Тем более нет! У них была самая лучшая воля, несмотря на их некоторую некомпетентность. Молодые депутаты недостаточно были компетентны в еврейском вопросе. Напротив, более старые были недостаточно подвижны и довольно медлительны в действии. Тем не менее, такое ведь всегда бывает в любом большом движении, и должно исправляться руководством.

Что же было истинной причиной этого положения? По моему мнению, были две причины: не хватало единства их парламентской работы со всей их деятельности вне парламента. Не хватало настоящего духовного единства. Но это единство абсолютно необходимо движению. Так как из самой незначительной внутрипартийной неясности и разногласия противник стремится извлечь выгоду. Однако, причины этих обоих недостатков лежали в третьей причине: ошибках и недостатках руководителя.

Руководитель, если он хочет иметь за собой мировоззренчески сплоченное окружение, должен беспрерывно обучать всех своих борцов в своем духе и снова и снова направлять их к цели. Кроме того, он должен разработать точный план, по которому он должен давать свои приказы. Он должен быть неутомимым служителем единства своего движения. Он должен с любовью, замечаниями, разъяснениями и наказаниями вновь и вновь стремиться к тому, чтобы преодолевать и сглаживать недоразумения и внутренние противоречия, которые все равно присущи каждому движению. Он должен неутомимо напоминать всем о строгом исполнении долга. Он сам должен действовать с самой скрупулезной справедливостью и сам должен точь-в-точь следовать директивам своего руководства, которые он установил самому себе и которыми он собрал вокруг себя людей.

Из всех этих требований профессор Куза не соответствовал ни одному. Он не учил своих людей. Он даже не хотел проводить совещания. Его подчиненные приходили и говорили: «Мы непременно должны провести совещание, господин Куза. Мы должны знать, какую позицию нам занять в парламенте». У Кузы на это всегда был только один ответ: «Нам не нужны никакие совещания, ведь мы не политическая партия!»

Никогда он не давал никаких письменных директив. Можно найти ценные книги, которые написал профессор Куза. Можно прочесть бесчисленные листовки и сотни статей, которые вышли из-под его пера. Но ни один человек не сможет показать мне хотя бы три циркуляра, директивы или организационных приказа, которые Куза за время с марта 1923 года, когда «Лига» была основана, до ее роспуска 20 мая 1927 года написал для своего полного бурного энтузиазма движения.

Профессор Куза мог только призывать, но никогда не мог действительно вдохновлять. Он также и наказывал, но где бы он ни делал этого, он вызывал этим катастрофу, так как наказывал он без величия и без любви.

Потому понятно, что по указанным выше причинам несколько депутатов, которые видели это неудовлетворительное положение, собрались и выразили свое недовольство. Они видели, что движение с каждым днем все быстрее мчалось навстречу своему краху, особенно когда Куза с парламентской трибуны делал заявления, которые приводили к буквально катастрофическим последствиям в рядах движения и парализовали умы. Когда, например, после открытия парламента один депутат «Лиги» протестовал против террора правительства в Фокшанах и требовал отмены осадного положения и устранения цензуры, профессор Куза поднялся и заявил, что правительство поступило правильно, когда ввело осадное положение. Он, мол, сам поступил бы на месте правительства точно таким же образом, так как евреи подстрекали людей, и положение было крайне напряженным. Когда он спорил с Национально-крестьянской партией, которая тогда была в оппозиции, он заявил: Народная партия генерала Авереску могла бы стать решающим фактором в правительстве, если бы она присоединилась к Либеральной партии, и генерал Авереску принял бы мировоззрение «Лиги». Он высказывался так в парламенте в то время, когда тысячи избитых полицейскими дубинками, истязаемых людей лихорадочно ждали публичного осуждения силовых методов правительства. Вследствие этого он вызвал всеобщее разочарование и уныние.

Эта позиция руководителя национального движения была безответственной и неслыханной. Он защищал и прославлял партии, которые национальное движение клеймило как беду для страны. Против этих партий национальное движение боролось самыми тяжелыми жертвами, чтобы дать стране новое будущее.

Тем самым профессор Куза вынес приговор своему собственному движению. Когда эту парламентскую систему ротации Либеральной и Народной партии, которую ты на протяжении всей жизни клеймил и разоблачал как антинародную, внезапно начинаешь расхваливать до небес, то тем самым с самого начала лишаешь национальное движение, руководителем которого ты был, всех возможностей и любых перспектив на победу. Этой позицией можно было только доказать, что даже сам руководитель не верил в победу своего движения. Но что можно сказать о командующем смелыми и самоотверженными войсками, если он накануне битвы прославляет вражеские войска и пророчит их победу? Что произойдет с солдатами, которые вместо уверенных в победе слов своего командира слышат от него только о победных перспективах врагов? Войска разочаруются и разойдутся на все четыре стороны.

Так и случилось. Многие борцы за национальное движение утратили надежду и рассеялись. Неслыханная позиция Кузы вызвала негодование наших депутатов, которое они выразили открыто и прямо. Это было ошибкой. Они могли выражать свое недовольство только перед руководителем партии и в самом узком кругу партийного руководства. Однако, они вышли за этот круг и обратились к общественности. В таком положении каждое брошенное слово означает новую беду и только делает вызванную руководителем неразбериху еще больше. Это продолжалось до тех пор, пока однажды депутат Паул Илиеску без обоснованного повода и без проверки, то есть, вопреки всем правилам, был исключен из «Лиги». Мало того. Не посоветовавшись ни с одним депутатом, профессор Куза заявил с парламентской трибуны, что он исключил депутата Паула Илиеску из «Лиги». Затем он потребовал, чтобы Илиеску лишили мандата и объявили мандат уезда Кымпулунг вакантным. Заявление это было для депутатов «Лиги» подобно грому среди ясного неба. Два дня спустя профессор Шумуляну передал палате меморандум, подписанный еще четырьмя депутатами: профессором Ионом Зеля Кодряну, Валером Попом, доктором Хараламбом Василиу и профессором Кырланом. В меморандуме подписавшиеся объявили заявление профессора Кузы преждевременным, так как уставы «Лиги» предусматривали, что вопрос исключения может решать только партийный комитет. Но в данном случае комитет ничего не знал обо всем этом деле. Комитет даже не знал, что Илиеску в чем-то якобы провинился. Он потребовал сначала выслушать самого Илиеску, чтобы тот смог защищаться. Комитет требовал уважения к уставам и законам движения, выполнять которые поклялись все. Одновременно комитет в подобном духе обратился к профессору Кузе.

Результат этих заявлений? Все депутаты, которые подписали меморандум, тоже были исключены из «Лиги», во главе с профессором Шумуляну и моим отцом. Среди них были те, у которых было больше заслуг перед «Лигой», чем у самого профессора Кузы. Профессор Шумуляну был вице-президентом «лиги». И этих депутатов тоже без какого-либо разбирательства исключили из «Лиги».

По моему мнению, подход профессора Кузы, долгом которого как председателя было при всех мероприятиях с максимальным вниманием избегать любой угрозы движению, был совершенно неправилен. Это было несправедливо и недопустимо, тем более, принимая во внимание личности, которых это коснулось. Эти мужчины сами были основателями «Лиги» и образовывали ее комитет. Кроме того, мероприятия были необдуманны, так как профессор Куза не подумал о последствиях, которые должны были возникнуть вследствие этого для движения.

Сразу после этого исключения в газете Лиги «Apararea Nationala» утверждалось, что эти люди, в первую очередь профессор Шумуляну и Ион Зеля Кодряну, продались евреям. Эта ложь распространялась повсюду в народе. Шумуляну, которым больше четверти века был ближайшим другом Кузы и всегда занимал образцовую позицию, подвергся самой подлой атаке в газете «Apararea Nationala», издаваемой и руководимой Кузой. В ответ на эти нападки Шумуляну опубликовал листовку с заголовком: «Подлость некоторых друзей».

Эта борьба происходила перед глазами отчаявшихся соратников под радостный вой и ликование евреев.

Вот до чего дошли дела, когда я прибыл в Румынию. В парламенте как раз обсуждали, теряет ли национальный депутат, который был исключен из «Лиги», автоматически свой депутатский мандат. Еще сегодня я спрашиваю себя: оказался ли профессор Куза, когда он принимал эти меры, жертвой интриги, или он действительно был убежден, что эти меры были необходимы?

Через несколько дней ряд дальнейших членов, которые не принадлежали непосредственно к партийному руководству, попытался вмешаться. Пораженные более чем произвольными мероприятиями Кузы, они потребовали отмены исключений и строгого соблюдения уставов. После этого мы столкнулись с третьим мероприятием: этих членов тоже незамедлительно исключили и выставили за дверь. Среди них находились, в частности: генерал Макридеску, профессор Траян Брэиляну, Кристаке Соломон, профессор Кэтуняну и другие.

Целенаправленно распространялись слухи, будто и эти исключенные тоже продались евреям.

Изгнанные объединились в «Уставную лигу». Этим именем они хотели выразить, что они были настоящим законным движением «Лиги», а уже не Куза.

В ответ на это профессор Куза устроил народное собрание в Яссах. Примерно тысяча человек присутствовала на нем. Исключения были приняты к сведению и утверждены с тем обоснованием, что исключенные, мол, продались евреям.

На этом месте я хотел бы остановиться. Я думаю, изложенного мною выше вполне достаточно, чтобы понять, в каком положении оказалось наше движение. Я хотел бы лишь добавить: время показало – девять лет прошли с тех пор – что профессор Куза был неправ. Ведь ни профессор Шумуляну, честь которого так сильно пострадала, не продался евреям, ни мой отец, которого евреи почти убили. То же самое касается и других, генерала Макридеску, профессора Кэтуняну, доктора Василиу, профессора Кырлана, священника Моцы и т.д.

Позже, после ряда лет, когда «Лига» из-за этой катастрофы уже давно превратилась в груды развалин, профессор Куза однажды появился у своего прежнего друга, профессора Шумуляну, и сказал ему:

«Дорогой Шумуляну! У меня ничего нет против тебя. Давай снова станем добрыми друзьями!»

Профессор Шумуляну повернулся к нему спиной.

Затем он сказал Кузе: «Теперь уже слишком поздно!»

Он сказал это не потому, что он все еще был непримиримо зол за перенесенное им осквернение своей чести, а потому что он видел груды развалин, так как национальное движение со всеми его надеждами лежало поверженным на земле.

Наше вмешательство

Я вернулся из Франции, чтобы спасти из этого хаоса то, что еще можно было спасти. Я сразу пригласил «Вэкэрештскую группу» и представителей студенчества всех четырех университетов в Яссы на срочное совещание. Моим намерением было локализовать очаг разногласий в движении и создать сплоченное единство из молодежи. Я хотел решительно воспрепятствовать проникновению этой атмосферы взаимной ненависти, перемалывающей и изматывающей ряды стариков, в ряды молодежи. Я хотел внушить этой молодой команде, что ненависть и расхождения означают смерть для нашего движения. Как только бы эта сплоченная команда стояла за мной, я хотел прорвать фронты стариков и оказать соответствующее давление на обе части. Вследствие этого я надеялся, что восстановлю единство и спасу ситуацию.

Из моего плана ничего не вышло. Молодежь тоже уже была охвачена пламенем ненависти.

Так случилось, что мое предложение не нашло никакого отклика в молодых сердцах даже в Яссах, где у меня были, все же, такие тесные связи с ясской молодежью. Во главе ясского студенчества, которое в те злосчастные часы могло бы дать знак к спасительному шагу, стояли слабые люди, элементы, склонявшиеся к низости и подлости.

Никто из этих молодых людей не встал, никто не выступил за мое предложение. Только «Вэкэрештская группа» единодушно стояла на моей стороне. К ним добавились еще десять молодых ясских студентов и несколько трансильванцев с Ионом Баней во главе. Это было все, что из румынской молодежи было на моей стороне.

Но я не опустил руки, а упорно придерживался своего плана. Я со всей группой поехал в Бухарест и хотел обратиться к обоим направлениям «Лиги». Сначала мы потребовали от так называемых «верных уставу», т.е. исключенных, что они должны быть готовы к любой жертве, чтобы восстановить единство движения. Через несколько часов я их совсем замучил. Они согласились со мной и были готовы снова сотрудничать, не вспоминая о личных обидах, но при условии, что в будущем уставы движения будут соблюдаться. Затем мы пошли к профессору Кузе. Вопреки нашим серьезным аргументам и просьбам он отказался от нашего предложения и ничего не хотел об этом знать.

Все, что мы построили за долгое время, сияние, исходившее от этого движения, не досталось нам без труда. Все выросло в жесткой борьбе, шаг за шагом. Сколько решений приходилось нам принимать, одно тяжелее другого, как многим опасностям мы сопротивлялись, сколько риска взяли на себя, сколько душевной и физической боли мы испытали и добровольно перенесли. Как замучили нас эти страдания! Чем была наша прежняя жизнь! Кровь, борьба, опасность и жертва изо дня в день. И теперь все перед нашими глазами превращалось в пыль и пепел. Мы стояли перед пустотой.


ЛЕГИОН АРХАНГЕЛА МИХАИЛА

Основание

Ввиду изображенной выше ситуации я решил не присоединяться ни к одному, ни к другому лагерю. С другой стороны, я также не собирался отказываться и отстраняться от борьбы. Потому я начал, под свою ответственность, организовывать молодежь в соответствии с моим духом и моими мыслями. Я был решительно настроен продолжать борьбу и ни в коем случае не складывать оружие. Посреди этой неразберихи и в эти полные тревог и забот часы мы вспомнили об иконе, которая в свое время придала нам силы в тюрьме Вэкэрешти.

Мы должны были тверже сплотить ряды и продолжать бороться под знаком этой иконы. Архангел Михаил должен был стать нашим образцом и покровителем. Поэтому мы перенесли эту икону из церкви Святого Спиридона, которую она украшала три последних года, в Яссы, в наш новый дом. Как один человек Вэкэрештская группа стояла на моей стороне. Я пригласил их и еще нескольких студентов, которые поддерживали меня, на пятницу, 24 июня 1927 года, в Яссы. В десять часов вечера мы встретились в моей квартире на Цветочной улице.

За несколько минут до нашей встречи я записал в журнал под «номером 1» следующий приказ:

«Сегодня в пятницу, 24 июня 1927 года, в день Иоанна-Крестителя, в 10 часов вечера, основывается «Легион Архангела Михаила» под моим руководством.

Чья вера не знает границ, пусть вступает в наши ряды. Кто же сомневается и колеблется, тот пусть остается в стороне от нас. Начальником постоянного караула у святой иконы назначаю Раду Мироновича.

Корнелиу Зеля Кодряну».

Этот первый смотр продолжался точно одну минуту, ровно столько, сколько я читал указанный выше приказ. После этого все присутствующие удалились. Каждый должен был в одиночку посоветоваться с самим собой и точно проверить себя, был ли он духовно достаточно силен и всерьез решителен, чтобы присоединиться к этой новой общности.

Здесь сначала вообще не было никакой программы. Единственная программа была: моя жизнь в борьбе и героическая позиция моих товарищей, которые страдали со мной в тюрьме.

Но даже им я дал время на размышление. Каждый должен был проверить себя в душе, не жило ли в нем все еще тихое сомнение, делавшее его неуверенным. Так как тот, кто в этот момент присоединялся к нам, должен был знать, что его жизнь больше не принадлежала ему. Для него не было отныне колебаний и никакого возврата! Наша духовная позиция, из которой родился легион, была: Нам совершенно безразлично, победим ли мы, или потерпим поражение и отдадим свою жизнь. Для нас важно, что мы пойдем вперед в железной сплоченности! Если мы маршируем сплоченно вперед, несем в сердце Бога и право на жизнь нашего народа и непоколебимо шагаем в новое будущее, то наш шаг, принесет ли он победу, поражение или смерть, будет благословлен судьбой и принесет богатые плоды нашему народу.

Той же ночью я написал еще два письма и записал их оба в наш журнал. Одно было направлено профессору Кузе, другое профессору Шумуляну. На следующий день в десять часов утра мы, «вэкэрештцы», снова собрались и пошли к профессору Кузе.

После многих лет самой жесткой борьбы и самых тяжелых испытаний, которые мы вместе пережили плечом к плечу, мы теперь шли, чтобы навсегда попрощаться с профессором Кузой. Мы хотели просить его освободить нас от присяги, которую мы дали ему.

Профессор Куза принял нас в той же комнате, в которой он 28 лет назад крестил меня как мой крестный отец.

Здесь он теперь стоял прямо у своего письменного стола, когда я зачитывал ему следующее письмо:

«Господин профессор! Сегодня мы приходим к вам в последний раз, чтобы навсегда проститься с вами. Мы просим вас, чтобы вы освободили нас от нашей клятвы. Тем путем, на который вы ступили, мы больше не можем следовать за вами, так как мы больше не верим в этот путь. Но без веры мы не можем идти с вами, так как только вера придала нам силу и порыв в нашей прежней борьбе. Поэтому мы просим вас освободить нас от нашей клятвы. Мы хотим продолжать борьбу одни, и хотим полагаться в этой борьбе на нашу собственную силу и наше собственное сердце».

На это профессор Куза дал нам следующий ответ:

«Мои дорогие! Я освобождаю вас от клятвы, в которой вы клялись мне, и одновременно дам вам совет на ваш дальнейший жизненный путь, по которому вы должны отныне идти одни: Берегитесь, чтобы не совершать ошибок, так как, особенно в политике, каждая ошибка горько мстит. Помните об ошибках Петре Карпа, вы знаете, что они стали для него роковыми. Я желаю вам всего хорошего на вашем жизненном пути».

После этого он пожал каждому руку, и мы ушли.

Мы были убеждены, что поступили тут правильно и достойно. Мы шли дорогой чести, как борцы мы не могли идти никаким иным путем.

От профессора Кузы мы пошли к профессору Шумуляну и тоже зачитали ему письмо примерно того же содержания. Мы сообщили ему в нем, что мы не можем последовать также и за его «верной уставу» группой. Мы решили пойти собственным путем, нашим путем.

Когда мы покидали его дом, мы чувствовали в нашем сердце большое одиночество. Отныне мы должны были прокладывать наш жизненный путь сами и могли полагаться при этом только на нашу собственную силу. Мы объединились еще крепче вокруг нашего символа. Чем сильнее угнетали нас трудности, и чем больше ударов сыпалось на нас со всех сторон, тем более непоколебимо стояли мы под иконой и защитой божественного воина, Архангела Михаила, и под сенью его пылающего меча. Для нас он больше не был мертвой картиной. Живым и сильным представлялся он нам, мы чувствовали его дух в нашей группе.

Перед его иконой и его горящим мечом мы попеременно стояли в карауле день и ночь.

Материальное

Когда мы собрались в комнате нашего дома, пятеро «вэкэрештцев» и десять других студентов, чтобы написать несколько писем нашим знакомым и сообщить им о нашем решении, лишь тогда мы заметили, насколько мы бедны. У всех нас не было даже денег, чтобы купить конверты и почтовые марки. До сих пор мы, если у нас чего-то не было, шли к нашим более старшим товарищам, но теперь у нас не было никого, от которого мы могли бы ожидать помощь. Создавать политическую организацию без копейки в кармане, это все-таки рискованное дело. Мы живем в такое время, в котором деньги всемогущи. Никто не решится предпринимать даже самое незначительное дело, не спросив себя заранее: «А сколько денег у тебя есть?»

Но Всемогущий Бог хотел показать миру, что в борьбе и в победе легионеров деньги, материальное, не играют роли.

Нашим решительным поступком мы освободились от образа мыслей, который до сих пор всемогуще царил над миром и временем. Мы заставим умереть внутри нас один мир, и заменим его другим, более высоким, поднимающимся до самих звезд.

Единовластие материи пало. На ее место приходит господство духа и нравственных ценностей. Мы никогда не оспариваем существования, цели и необходимости материального в мире, но теперь и на века мы оспариваем «единовластие» материального.

Мы тем самым поражаем в самое сердце тот образ мыслей, который соорудил золотой телец, и который рассматривал его как смысл и центр жизни.

Мы осознали, что изменение естественного соотношения материи и духа убило бы в нас всю силу, всю веру и всю надежду.

Начав с этого, мы нашли нашу самую сильную нравственную силу в непоколебимой вере в то, что мы, если мы включимся в первоначальный смысл мира – а он подразумевает подчинение материи духу – преодолеем любое сопротивление и победоносно разгромим сатанинские силы, которые собрались для нашего уничтожения.

Духовное

Кроме денег, отсутствовало еще и другое: программа. У нас совсем не было программы. Это наверняка удивит многих. Политическое движение без точной программы? Однако мы не были людьми, которые сблизились из-за того, что мыслили одинаково, но мы стояли вместе, так как мы чувствовали одинаково, так как у нас были одинаковая духовная позиция и душевный стан.

Это духовная позиция была знаком того, что статуя богини «Разума» должна была вскоре упасть со своего постамента. То, что мир соорудил вопреки воле Всемогущего, мы, не обесценивая и не отвергая, поставим на то место, которое ему подобает: разум должен служить Богу и настоящей жизни! Пусть у нас не было ни денег, ни программы, но зато мы сами несли Бога в наших сердцах, и он давал нам непобедимую силу веры.

Против подлости

Наше первое появление заливали потоком ненависти и насмешек. Оба лагеря «Лиги» прекратили все отношения с нами. Ясские студенты покидали нас. Теперь атаки «кузистов», которые до сих пор нападали на «верных уставу», были направлены против нас как ядовитые стрелы. Эти раны не были болезненны, но внутри нас охватывал ужас от того, сколько открывшейся низости и подлости мы увидели в этих людях. За короткое время нам отплатили за все, что мы до сих пор сделали для «Лиги», в форме нападок и самых тяжелых оскорблений. Мы чувствовали не только слепую ненависть, но мы также в первый раз узнали обнаженную бесхарактерность.

Нас называли «эксплуататорами национальной идеи ради личных интересов». Мы раньше не считали возможным, что те, которые всего лишь год назад били себя в грудь и требовали возмещения своих мнимых страданий, наберутся наглости, чтобы бросать это обвинение в лицо именно нам. Скоро мир с удивлением узнает, что и мы «продались евреям». Вскоре против нас напишут лживые статьи, и, конечно, найдутся крестьяне, которые поверят в это и отвернутся от нас. Теперь оскорбления, которые никогда не посмели бы из страха нанести нам наши враги, в лицо нам бросали наши прежние друзья, не краснея от стыда.

Если действительно было бы правдой то, что мы, которые так много прошли и перенесли, могли бы дойти до такой низости и все вместе продаться врагу, тогда вообще оставалось бы лишь одно: заложить динамит под этот народ и безжалостно взорвать все! Так как народ, который порождает таких подлецов, какими якобы были мы, не достоин жить ни часу больше.

Но если, однако, то, что распространялось о нас, неправда, тогда изобретатели и распространители этой лжи были подлецами, подрывающими и расшатывающими веру народа в его будущее и в его миссию. За их преступления ни одно наказание не было бы слишком тяжелым и слишком суровым. Какая вера могла бы быть у народа в его победу и в его будущее, если он в разгар борьбы за его права на жизнь слышит, что мы, которых он носил на руках и возлагал в нас свои самые святые надежды, продали и предали его. Воспоминания о тех мрачных днях я оставляю тем, кто их пережил. Вам, моим товарищам и свидетелям тех часов, я тогда сказал:

«Вам не нужно бояться этих карликов, так как тот, у кого такая грязная душа, никогда не победит! Эти люди еще будут падать всем вам в ноги, и будут стоять перед вами на коленях. Но тогда вы забудете про сочувствие! Потому что не осознание вины перед вами поставит их на колени, а низость! И если все черти и злые духи ада нападут на нас, мы останемся непоколебимы и преодолеем и смерть, и дьявола!»

Мрак в этом мире можно победить не тьмой, а только ясным светом, который сияет из души героического и честного человека, для которого честь значит больше, чем победа или смерть.

Все же, однако, и через этот заградительный огонь ненависти и подлости с первого дня к нам приходили люди и собирались в нашем легионе как в безопасной гавани. Они находили у нас новые надежды. Это были такие люди как Кристаке Соломон, человек большого ума, активности, мужества и чести. Рядом с ним несколько достойных мужчин, дипломированный инженер Климе, Бланару, адвокат Милле Лефтер и много других.

Все они были когда-то старыми и выдающимися борцами «Лиги». Теперь они производили на меня впечатление людей, потерпевших крушение, корабль которых поглотили штормовые волны. Они были выброшены на наш маленький остров, обессилевшие и измученные. Здесь они надеются, что обретут внутреннее спокойствие и новую веру в будущее. Генерал Макридеску говорил нам:

«Хотя я стар, но, все же, я пойду с вами и помогу вам и буду вам содействовать, но только при одном условии: никогда больше не подавайте руку к примирению тем бесчестным. Это вызвало бы у меня отвращение и горько бы разочаровало».

Также профессор Гаванескул начал интересоваться нами и нашей работой.

Первые истоки нашей легионерской жизни

Четыре главных направления указывали нам вначале нашу дорогу:

В первую очередь: вера в Бога. Мы все верили в Бога. Безбожников среди нас не было. Чем больше нас атаковали со всех сторон, чем более одиноко мы себя чувствовали, тем тверже мы верили в Бога и поддерживали диалог с великими умершими предками нашего народа. Это придавало нам непредвиденную силу и позволяло нам со спокойной невозмутимостью переносить все удары.

Затем: вера в нашу миссию. Мы не могли никому привести пусть даже самое незначительное доказательство возможности победы. Нас было так мало, мы были так молоды, так бедны, нас так ненавидел и преследовал весь мир, что все говорило против нас, и по тогдашнему положению вещей не было ни малейшей перспективы на победу хоть когда-нибудь. И, все же, мы маршировали вперед, так как мы верили в нашу миссию, и наша вера в наши силы и в жизненную силу нашего народа не знала никаких границ.

Дальше: взаимная любовь. Некоторые товарищи были знакомы уже давно, их связывали сердечные отношения. Другие были большей частью школьниками и студентами первого или второго семестра, которые не были знакомы раньше. С первого момента узы сердечной любви объединили нас, как будто мы были братьями и знали друг друга уже с детских лет. Мы нуждались в душевном равновесии, чтобы суметь выстоять. Эта взаимная любовь внутри нашего легиона должна была стать силой, которая в своей силе и полноте могла оказывать сопротивление тому давлению ненависти, которое снаружи било по нашему дому. Жизнь в нашей «ячейке» не была официальной и холодной жизнью. Здесь не было строгого разделения между руководителем и подчиненными, с показухой, энергичными речами и начальственными манерами. В нашем легионе царили братские отношения. Легион был большой семьей. Здесь не было грубого казарменного тона. У нас каждый чувствовал себя как дома в кругу его семьи. К нам приходили не только, чтобы получать приказы, у нас было нечто большее. У нас была братская любовь, дружеское слово, час душевного отдыха, слово поощрения и стимула, товарищеское утешение и помощь в беде и нужде. Не дисциплина казарменного двора требовалась от легионеров, а в первую очередь порядочность, верность, готовность к борьбе и к работе.

Наконец: песня. Мы двинулись в наш поход, не продумывая заранее проблемы, не ломая себе голову ночи напролет над пунктами программы, не ведя многочасовые жаркие дискуссии, без фундаментальных философских соображений, без заседаний и так далее. Вероятно, из-за того, что мы опустили это все, единственной возможностью выразить нашу духовную позицию и наше внутреннее состояние была песня. Мы пели песни, которые были нам по душе и соответствовали нашей позиции. Эти песни придавали нам силу. Мы пели старые песни о героях и боевые песни, мелодия которых происходила из эпохи Штефана Великого, из пятнадцатого века, и передавалась по наследству от поколения к поколению. Это значит, что Штефан Великий под звуки этих песен пятьсот лет назад как победитель въезжал в Сучаву. При звуке этих песен мы снова переживали те отзвучавшие времена румынского величия и румынских побед. Мы перескакивали как бы через полтысячелетия и несколько мгновений жили вместе со старыми солдатами и лучниками Штефана Великого и даже с ним самим. Мы пели песни Михаила Храброго, песни Аврама Янку, песни, под звуки которых молодые товарищи из нашего военного училища двинулись в 1917 году на фронт, и мы пели пламенную песню студентов: «Проснись, румын!» Мы сделали эту песню гимном легиона.

Чтобы петь, нужен определенный душевный склад, нужна гармоничность души. Тот, кто выходит на разбой, или собирается совершить несправедливость, не может петь, как и тот, сердце которого преисполнено гнева и страстей, и у его души не хватает сил для веры.

Потому, легионеры настоящего и будущего, всякий раз, когда вам понадобится снова ориентироваться на направление и дух нашего легиона, обратитесь к этим четырем краеугольным камням нашей жизни и ориентируйтесь на них.

Но песня каждый раз должна быть для вас правильным масштабом. Если вы больше не можете петь, то знайте, что болезнь пожирает корни вашей жизни, что ежедневная рутина и грехи засыпали пылью вашу чистую душу. И если ваша душа больше не хочет петь, то вы потеряны для нас! Тогда отойдите в сторону и дайте пройти вперед и занять ваше место тем, кто еще может петь!

Живя по указанным выше принципам, мы начали действовать уже с первого момента. Я назначил подчиненных руководителей, которые получали и передавали приказы.

Мы не начинали с каких-то великих действий. По мере появления проблем и задач мы занимались ими и решали их.

Самым первым было обустройство комнаты в нашем доме, в которой висела икона Архангела Михаила. Мы сами окрасили комнату и очистили пол. Наши девушки пошили занавески, в то время как легионеры написали на стене несколько изречений, которые составил я. Я собрал их из Священного писания и из других книг. Теперь мы украшали этими изречениями стены. Эти изречения звучали:

«Господь ведет нас на колеснице его победы».

«Кто победит, Богом того я буду».

«Тот, у кого нет меча, пусть продаст свою одежду и купит себе меч».

«Боритесь отважно за веру».

«Остерегайтесь плотских желаний, ибо они убивают душу».

«Будьте бдительны!»

«Никогда не позволяй герою умереть в тебе».

«Братья в хорошие и в плохие времена».

«Тот, кто умеет умирать, никогда не будет рабом».

«Я верю в возрождение моего народа и ожидаю уничтожения его предателей».

Вторым мероприятие было определить нашу позицию по отношению ко всем атакам извне. Мы решали не отвечать ни на какие из этих атак. Конечно, это давалось нам не без труда. Наши противники в прессе рвали нас на части. Всеми средствами они пытались морально нас уничтожить. Но для нас это время геройской и побеждающей выдержки было очень полезным.

Третье мероприятие: никого нельзя убеждать любой ценой вступать в легион. Общепринятые приманки новых членов мне никогда не нравились. Эта система ловли членов полностью противоположна нашему духу вплоть до сегодняшнего дня. Мы никого не заманиваем, мы ясно излагаем нашу точку зрения, мы четко показываем нашу позицию, и этого достаточно. Больше ничего не происходит. Тот, кого к нам влечет, тот приходит. Но в наши ряды попадает только тот, кого мы сами принимаем.

Кто же теперь, собственно, приходил к нам? Это были люди, которые по своему душевному складу были точно такими же, как мы. Было ли их много? Их было очень мало! В Яссах после целого года наши ряды пополнили только два товарища. В деревнях, однако, их приходило больше, и они присоединялись к нашей общности по мере того, как они узнавали о нашей работе. Все те, которые приходили к нам, отличались двумя особенными признаками: большой душевной чистотой и прямотой, и отсутствием у них личных интересов.

У нас ничего нельзя было заработать, не было даже самой малой надежды на прибыль. Тот, кто приходил к нам, должен был сам отдавать и жертвовать: душевную силу, имущество, жизнь, любовь и верность! Даже если и прокрадывался кто-то недостойный, все равно он не мог оставаться среди нас. Наш образ жизни ему не нравился. Он уходил сам туда, откуда пришел. Уже через один месяц или через один год, даже через два или три года. Они дезертировали или становились предателями.

Наша программа

Эта тесная общность, я называю ее «гнездом», образовывала начало и фундамент жизни легиона и легионеров. Этот фундамент должен был стоять на твердой и здоровой почве. Поэтому у нас не было высокопарных приказов, например: «Вставайте и захватывайте Румынию! Идите в деревни, представляйтесь и кричите: новая политическая партия основана! Каждый должен присоединиться к ней как можно скорее!»

Ничего подобного! Мы не составляли новую политическую программу в придачу к тем десяти другим, которые уже были в Румынии, и все из них, по мнению их создателей или сторонников партии, были великолепными. Мы также не посылали легионеров обрабатывать народ в деревнях и воодушевлять людей в нашу пользу, чтобы они двинулись с нами и спасали страну.

В этом вопросе мы коренным образом отличались от всех прежних политических партий, не исключая и «Лигу». Все эти люди как раз были убеждены, что наша страна погибнет потому, что у нее нет соответствующей программы. Поэтому пишутся прекрасно составленные программы и представляются любопытным людям. Потому люди уже по старой привычке спрашивают: «Какую программу вы нам предлагаете?»

Однако эта страна гибнет не из-за недостатка программ, а из-за недостатка людей. Наше мнение состоит в том, что главное не выдумывать остроумные программы, а создавать людей, новых людей!

С сегодняшними людьми, насквозь испорченными «политиканством», инфицированными еврейством, нельзя воплотить в жизнь даже самую лучшую и самую красивую программу. Мы уже встречали в истории этот человеческий тип, который владеет сегодня общественной и политической жизнью Румынии. Под господством таких людей погибли целые народы и рухнули государства.

Наихудшее, что причинили нам евреи и политики, самая большая опасность, которой они подвергли наш народ, состоит не в том, что они выгребают богатства и полезные ископаемые нашей страны, не в том, что они уничтожают румынский средний класс, не в том большом количестве, в котором они нападают на наши школы и свободные профессии, не в пагубном влиянии, которое они оказывают на всю нашу политическую жизнь, хотя и это все уже является смертельной опасностью для народа. Но их самая большая опасность для народа скорее кроется в том, что они разлагают нас в расовом смысле, что они разрушают расовую, дакороманскую структуру нашего народа и создают человеческий тип, который больше не является ничем иным, кроме расовой развалины. Они дарят нам этот тип политика, который больше не несет в себе ничего от благородства нашей расы, а только обесчещивает, загрязняет и губит нашу расу!

Если эта порода людей еще долго будет управлять нашей страной, то румынский народ скоро навсегда закроет глаза. Румыния рухнет вопреки всем великолепным программам, которыми эти мошенники хотят замазать глаза несчастному народу.

Из всех зол, которые принесли нам евреи, это – самое страшное и самое ужасное!

Все народы, с которыми мы, румыны, сталкивались со времен Великого переселения народов вплоть до этого дня, и с которыми мы боролись, атаковали наше материальное, физическое и политическое бытие. Но они оставляли нашу душу, нашу самую внутреннюю нравственную сущность неприкосновенной. Потому рано или поздно наша победа вырывалась из силы этой расовой несгибаемости и приносила нам освобождение. И даже если они нападали на нас в большом количестве, даже если они забирали у нас все богатства, даже если они господствовали над нами политически: все равно, освобождение наступало!

В первый раз в нашей истории мы, румыны, столкнулись с народом, который не нападает на нас с мечом. Поэтому мы чувствуем себя обезоруженными и побежденными валимся на землю. Этот народ атакует нас свойственным ему оружием еврейской расы, которым он сначала поражает и парализует моральное чувство народов. Этот народ планомерно и целеустремленно распространяет все моральное зло и заболевания и вследствие этого с самого начала уничтожает всякую устойчивость в пораженных им народах.

Потому фундамент, из которого исходит легион, – это человек, а не политическая программа!

Изменение, обновление человека – но никогда не выдумывание привлекательных программ!

«Легион Архангела Михаила» будет в первую очередь орденом и полком, а не политической партией.

Сегодня румынский народ не нуждается в великом политике, как ошибочно полагают. Сегодня румынский народ нуждается в великом воспитателе и в вожде, который преодолеет силы тьмы и разобьет исчадие ада! Чтобы быть способным к этому, он должен сначала победить и искоренить зло и мрак в своей собственной груди и в сердцах его товарищей. Из этого железного самовоспитания легионеров возникнет, сияя, новый человек, родится героический человек! Этот человек будет в нашей истории стоять как великан, который борется против всех врагов отечества и побеждает их. Однако его борьба и победа простираются также на тех невидимых врагов, которые находятся в союзе с силами тьмы.

Все прекрасное, что может представить себе наш дух, все гордое, выдающееся, порядочное, сильное, умное, чистое, усердное и героическое, что наша раса способна породить, все это должно вырасти из железной школы и воспитания легионеров!

Легионер должен быть борцом, в котором до наивысшего совершенства выучены и развиты все задатки человеческого величия и расового благородства, которыми Бог одарил кровь нашего народа!

Этот героический человек, который происходит из жесткой школы легиона, создаст тогда также и правильную программу. Он решит еврейскую проблему. Он сможет построить государство соответствующим образом, и он убедит также остальных румын в правильности его пути. И если они не захотят позволить себя убедить, то легионер сумеет их победить, так как именно для этого он легионер, для этого он представляет собой героический дух вождя!

Этот героический, благородный человек, этот легионер смелости, усердия и порядочности, будет в своем сердце нести божественную жизненную силу, и будет вести наш народ к высотам славы.

Новая политическая партия, будь то даже партия профессора Кузы, может, в лучшем случае, привести к власти новое правительство и принять новые правительственные меры. Но только одна школа легиона может создать нашему народу нового человека, новый тип румына.

Легион обнаружит то, чего еще не было до сих пор, то, что разделит всю нашу историю на две половины и заложит фундамент для начала новой румынской истории, на которую народ имеет право на основании тысячелетий страданий и терпения и своего душевного благородства. Это, вероятно, единственный народ в мире, который никогда в течение всей своей истории не совершал греха притеснения и порабощения других народов.

Мы сможем создать душевные и моральные предпосылки для того, чтобы новый человек родился, и ему были бы открыты все возможности для развития. Но у этого человека будет лицо героического борца!

Землю, на которой прорастет новое поколение, нужно днем и ночью охранять от вторжения враждебного мира. Ее нужно защищать от опасных вихрей трусости, продажности и всех других пороков, которые копают народам могилу и губят отдельные народы. Если легионер на таком защищенном участке земли получил свое воспитание и прошел жесткую школу «гнезда», трудового лагеря, организации и семьи легиона, и стал крепким и сильным как новый человек, только тогда он посылается в мир. Там он должен теперь жить, чтобы существовать в чистоте. Там он должен бороться, чтобы научиться смелости. Там он должен работать, чтобы привыкнуть к труду и понимать и ценить ежедневный труд работающих! Он научится страдать, чтобы стать твердым как сталь, и он должен будет жертвовать собой, чтобы стойко расти над собой на службе народу, преодолевая самого себя и свое преходящее индивидуальное существование.

Куда бы он ни пришел, он создаст вокруг себя подобную окружающую среду. Он станет образцом, вследствие этого он будет набирать новых легионеров. Однако, люди, увидев его, вновь обретут все надежды на гордое и сильное будущее и будут следовать за ним. Но новые присоединившиеся должны будут тогда тоже следовать этим строгим директивам жизни легионера. Но наконец, все вместе они образуют святое воинство, которое в борьбе добьется великолепной победы! И это воинство называется: «Легион Архангела Михаила».

Картинки из общественной жизни Румынии

В следующей главе я попытаюсь в общих чертах изобразить общее положение политической среды Румынии, в которой находился Легион Архангела Михаила, и с которой он должен был бороться.

Месяц назад пало правительство генерала Авереску. 7 июля 1927 года либералы снова пришли к власти. Они провели новые выборы. При этом правительство как обычно получило большинство. Все же ему пришлось всеми силами бороться с большой популярностью Национально-крестьянской партии. Достойная сожаления широкая масса румынского народа блуждала от одной партии к другой, от одних обещаний к другим, и возлагала самые святые и самые чистые надежды то на одну, то на другую партию. Но она снова и снова возвращалась с обманутыми ожиданиями, разочарованная и ожесточенная. Это будет повторяться так часто, пока народ, наконец, не поймет, что он попал в руки банды мошенников, которые думают только о грабеже и прибыли.

Существовали три большие партии: Либеральная партия, Национально-крестьянская (Национально-цэрэнистская) партия и партия генерала Авереску. Кроме них был еще ряд меньших партий. В принципе, никакого различия между этими тремя большими партиями не существовало. Они отличались друг от друга только названием и отдельными интересами. Это была одна и та же суть в разных формах. Они даже не могли объяснить противоречия во взглядах своих партий. Их единственным, истинным мотивом был культ личного интереса. Эти личные интересы перевешивали всякую заботу о будущем страны и народа. Уже один взгляд на ежедневные политические перебранки должен был вызвать отвращение. Охота за деньгами, за личными привилегиями, богатством и развлечениями, за приобретениями и добычей придавала этим политическим битвам форму невиданной грубости. Партии вели себя как организованные банды, которые ненавидели друг друга, дрались за добычу и дико враждовали друг с другом. Исключительно борьба за народ или за идеал, который превосходит личные интересы и влечения отдельного человека, благородна. Эта борьба, несомненно, жесткая и напряженная, но в ней нет подлого и слепого бешенства.

Уже сами по себе бездонные низости, с которыми ведется эта борьба, – это доказательство того, что здесь борются не за высокий и святой идеал, да, даже не за принципы, а что речь здесь идет о грязном болоте личных интересов.

Подавляющее большинство политиков живет в роскоши, разврате и порочности за счет страны, которая все быстрее мчится к своему распаду.

Никакая собака не спрашивает о нуждах народа!

Эти политики, их семьи и их многочисленные агенты нуждаются в деньгах. Деньги на свои развлечения, деньги, чтобы склонять на свою сторону политических приверженцев, деньги на выборы, деньги, чтобы покупать человеческую совесть. По очереди свора этих политиков набрасывается на страну, чтобы высасывать из нее все соки. Вот это тогда, в конце концов, и значит для них «править», они называют это «создавать для народа». Они вызывают опустошение в казне государства.

Они въедаются как клещи в правления всех больших предприятий и пожинают, и пальцем не пошевельнув, миллионные доли от прибыли, средства, которые истощенный рабочий своим потом должен создавать для этих паразитов. Они сидят в правлениях еврейских крупных банков и вновь получают миллионы и миллионы за свою измену народу. Они впутываются в такие большие финансовые скандалы, которые ужасают весь мир.

Продажность как чума овладевает каждым политиком, начиная с высшего министра и вниз до последнего служащего. Эти люди бесстыдно продаются каждому. Тот, у кого есть деньги, в состоянии подкупить всех. Вместе с тем, однако, он купил себе и саму страну. Но как только выжатая страна больше не может давать им средства, эти политики по очереди передают все сокровища страны чужим банковским корпорациям и отдают им тем самым нашу национальную независимость.

Румыния опутана настоящей сетью дельцов и спекулянтов. Эти паразиты не работают, не создают больше вообще никаких ценностей, а истощают жизненные силы земли и высасывают соки из народа.

Вот так выглядит партийная деятельность.

Однако в широких народных массах широко распространяются нужда, аморальность и отчаяние. Дети умирают десятками тысяч от болезней и бедности. Вследствие этого ослабляется способность народа к сопротивлению. Он остается покинутым и должен в одиночку бороться против хорошо организованного еврейства, которое поддерживают и которому содействуют предающие народ политики при помощи всего государственного аппарата.

Немногие еще честные политики, – вероятно, это даже руководители партий, ничего больше не могут предпринять против этого. Они – жалкие соломенные куклы в руках еврейской прессы. Иностранные еврейские финансовые олигархи и их собственные политические друзья по партии сильнее их.

Этому издевательству, этому нравственному упадку, этому болоту осознанно содействует весь еврейский фронт, чтобы уничтожить нас как народ и лишить нас страны и ее полезных ископаемых. Благодаря своей прессе, которая выдает себя за румынскую прессу, безбожной и аморальной литературе, развращающим фильмам и пьесам, которые соблазняют к порочности, через банки и ростовщичество евреи стали хозяевами нашей страны.

Кто должен им сопротивляться? Сегодня, так как они готовят катастрофу, их появление означает для нашего народа предчувствие смерти. Но есть ли вообще еще хоть кто-то, кто противостоит им?

Национальное движение развалилось. На следующих выборах «Лига» потеряла 70 000 голосов и едва смогла набрать 50 000. Вместе с тем она не получила даже 2 % от всех голосов. Из десяти депутатов, которые у нее когда-то были, у «Лиги» не осталось ни одного.

Когда-то наступит день, когда легионер будет бороться лицом к лицу с этим чудовищем по имени политиканство. Тогда будет страшная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. Легионер пойдет на этот бой и победит в нем.

Он один!

Мысли о мире и о будущем

Мы были горсткой в сравнении с этими владеющими всем могущественными силами. Часто мы спрашивали себя: что произойдет, если нас объявят вне закона? Если эти ядовитые змеи заметят, что мы готовим, они устроят нам все возможные преграды на пути и попытаются всеми средствами уничтожить нас. Их взгляды постоянно направлены на нас. Они могут спровоцировать нас в любое время. Нас уже спровоцировали, когда мы хотели спокойно и без шума пройти в Унгени. При этом все, что мы построили, должно было упасть в бездонную пропасть. Что мы сделаем, если они вновь спровоцируют нас теперь? Должны ли мы снова хвататься за пистолеты и стрелять, чтобы позже наши кости истлели в тюремных камерах смертников, и наши планы навсегда были сведены на нет?

Ввиду этих перспектив у нас была мысль: мы уйдем в горы, в леса, где с доисторических времен наши предки боролись с враждебными ордами и побеждали. Лес и горы были с давних пор неразлучно связаны с нами и нашей жизнью. Мы хорошо знали друг друга. Лучше и красивее, если мы умрем в наших лесах за нашу веру, чем, если наши тела медленно погибнут за уродливыми стенами тюрьмы. Мы ни в коем случае не хотели снова видеть себя в кандалах и не позволили бы унизить себя.

До тех пор пока это будет возможно, мы будем выходить из лесов и атаковать еврейские осиные гнезда. Наверху на вечных и священных вершинах гор мы будем охранять жизнь наших лесов, и защитим их от еврейской эксплуатации и грабежа. Но внизу в долинах мы будем готовить смерть тем, кто ее заслужил, и давать справедливость тем, кто в ней нуждается. Тогда они придут толпами, чтобы поймать и пристрелить нас. Мы удалимся и скроемся в лесах. Мы будем бороться до последнего вдоха. Но, все же, наконец, мы станем жертвой. Мы – только горсть, и наши преследователи бросят на нас целые батальоны и полки румынских солдат. Тогда мы гордо и молча примем смерть. Наша кровь прольется потоками. Но это мгновение будет нашим последним и самым сильным призывом к нашему народу!

Я созвал Моцу, Гырняцу, Корнелиу Джорджеску и Раду Мироновича ко мне и рассказал им о своих мыслях. Нашим долгом было уже теперь готовиться к плохим временам. Мы должны были найти решения для всех вопросов и быть готовыми ко всему. Ничего не должно было стать для нас неожиданностью. Мы в нашей борьбе непременно придерживались рамок законов страны и не собирались никого провоцировать. Мы будем избегать всех провокаций и не будем на них отвечать. Разумеется, если нас доведут до того, что мы больше просто не сможем это терпеть, и если перед нами встанут непреодолимые препятствия, то мы уйдем в горы. Нехорошо было бы вызывать волнения широких масс, так как их подавили бы пушками и пулеметами, и результатом была бы беда и горе. Мы должны будем действовать совсем одни, только немного решительных борцов. Мы только одни отвечали бы за все наши действия.

Все товарищи согласились с моими аргументами.

Они говорили: «Не может быть, что наша кровь не искупит грехи нашего народа. Невообразимо, что народ не поймет нашу жертву. Невообразимо, что эта жертва не должна будет пробудить их на глубине души. Большой прорыв должен исходить от нас, и для освобождения и возрождения нашего народа это станет отправной точкой».

Наша геройская смерть могла бы, таким образом, придать нашему народу гораздо больше сил и новую жизнь, чем все наши напрасные, подавленные попытки и усилия всей нашей последующей жизни. Потому что политики, которые убили бы нас, не остались бы безнаказанными.

Есть еще достаточно товарищей в наших рядах, которые отомстили бы за нас. Если нам не дано победить в жизни, то мы победим нашей смертью.

Мы жили с решимостью умереть и с безусловной уверенностью в нашей победе. Эта уверенность давала нам спокойствие и силу и позволяла нам с улыбкой смотреть на каждого противника и на каждую попытку уничтожить нас.

Ступени развития легиона

24 июня мы основали легион. Спустя несколько дней мы обставили наш дом. Мы знали, что нам непременно необходимо свое издание: газета, журнал или еженедельник, чтобы с его помощью продвигаться в широкие народные массы, чтобы ясно излагать наши жизненные принципы и соответствующим образом руководить нашей работой и направлять ее.

Какое название должно было получить наше издание? «Новое поколение» – это имя мне не нравилось. Оно означало одно лишь определение. Оно только отличает нас от другого поколения. Этого недостаточно.

«Земля предков»: таким должно быть название нашей газеты! Это имя связывает нас с землей отечества, в которой покоятся великие и вечные предки. Мы должны защищать эту землю любой ценой. Это имя: «Земля предков» указывает нам на глубины необъяснимого, вечного мира. Оно значит гораздо больше, чем одно лишь определение. Оно – постоянное напоминание. Оно означает призыв к борьбе! Воззвание к смелости всех боевых сил нашей расы. Так как это название показывает еще важную сторону в душевном состоянии легионера: смелость. Без смелости человек неполноценен. Так как пусть он даже порядочный и достойный человек, хороший и усердный товарищ, но если при этом у него отсутствует личная готовность к борьбе и смелость, которые только и делают его способным бороться с противниками, тогда эти противники разорвут и поглотят его.

Тем самым границы нашего движения были на первых порах определены: ногами мы твердо стоим в земле страны, но наша голова возвышается вверх в небо.

«Архангел Михаил» и «Земля предков»!

Издание такой газеты стоило денег, а у нас ничего не было. Что делать?

Мы написали священнику Моце и попросили его печатать наше издание в типографии его «Libertatea» в Орэштии. Заплатить ему мы собирались позже. Вскоре мы получили положительный ответ. Священник Моца был готов печатать наш журнал, а мы обязались оплачивать типографские расходы из денег, получаемых за подписку. 1 августа 1927 года вышел первый номер «Земли предков». Он выходил каждые две недели и нес на обложке в центре икону Архангела Михаила. Слева от иконы стояли слова из Церкви Коронации в Алба-Юлии (Карлсбурге):

«Против всех нечистых сердец, которые входят в Святая святых Бога, поднимаю я свой меч».

Справа от нее были строки из стихотворения Джордже Кошбука «Децебал к своему народу». Но под иконой можно было видеть карту Румынии, на которой черными точками была отмечена ситуация с еврейским нашествием. Внутри была статья Моцы:

«Перед иконой Архангела Михаила.

Мы начали свой путь от алтаря и иконы божественного воина. Волны человеческих событий некоторое время бросали нас туда-сюда, и мы вопреки нашему большому желанию не могли добраться до твердого берега. С тяжелым сердцем, разодранные и измученные, собираемся мы теперь у единственного источника силы, света, прочной уверенности: Иисуса Христа! Мы собираемся перед сверкающим сиянием нашей иконы, изображающей Архангела Михаила с горящим мечом. Мы не занимаемся политикой. Ни одного дня в нашей жизни мы не занимались политикой. У нас есть нечто большее. У нас есть религия! Мы – рыцари сильной веры! В огне этой веры мы сгораем, она полностью владеет нами, мы служим ей из наших последних сил. Для нас нет поражений и разоружения, потому что сила, инструментом которой мы являемся – и хотим им быть – вечна и непобедима. Мы в настоящий момент перемен, так как мы хотим придать лицо новому будущему, должны четко сказать одно: Свет вечного света!»

Затем статья рассматривает новую структуру нашего легиона и заканчивается призывом: Вера и победа!

Во втором выпуске нашего журнала я в статье под заголовком «Легион Архангела Михаила» попытался сформулировать первоначальные этические основы жизни в нашем легионе. Мы будем эти принципы непреклонно соблюдать и строго им следовать. Каждый, кто приходит к нам и хочет бороться вместе с нами, должен руководствоваться ими.

Я изложу основные идеи этой принципиальной статьи в той последовательности, в которой излагал их тогда:

1. Душевная чистота и безупречность.

2. Бескорыстная готовность к борьбе.

3. Внутренний порыв.

4. Вера, труд, порядок, подчинение и воспитание.

5. Легион приведет в движение энергию и моральную силу народа, так как без них никогда не может быть победы.

6. Справедливость. Легион – это школа справедливости и будет содействовать ей в победе.

7. Действия, а не слова! Не болтай! Делай!

8. Конечной целью этого строгого и жесткого воспитания является новая Румыния и столь долгожданное возрождение нашего народа. Это – цель всех наших усилий, страданий и жертв.

На некоторых из этих вышеуказанных пунктов я хочу остановиться.

Бескорыстие в борьбе

Исключение всякого личного интереса является решающим принципиальным требованием для каждого легионера. Эта позиция является полной противоположностью политического мошенничества, единственный стимул которого во всех действиях это ничто иное как личный интерес, вместе с его дегенеративными сопутствующими явлениями: алчностью, роскошью, развратом и самонадеянностью.

Потому помните одно, дорогие соратники: если сегодня или завтра или в любое время, пока вообще будет существовать легион, увидите, что в вашей собственной душе или в душе другого соратника начинает проявляться жадная гримаса личного своекорыстия, знайте тогда: здесь легион прекратил существовать. Здесь заканчивается легионер, и на его место приходит политический тунеядец!

Поэтому каждому, кто приходит в наши ряды, смотрите твердо в глаза. Если вы увидите в его глазах, что там тлеет хотя бы одна только искра личного интереса (корыстолюбие, честолюбие, страсть и высокомерие), знайте: он никогда не может быть легионером! Человек, надевший зеленую рубашку и прижимающий руку к груди, а потом высоко вскидывающий ее – еще далеко не легионер. И ты не легионер даже тогда, когда ты «умом понял» движение легионеров. А легионер ты только тогда, когда свою личную жизнь приводишь в согласие с принципами образа жизни легиона.

Потому что легион – это не логичная система и не цепочка пустых доказательств, но он – жизненная позиция!

Как христианином становятся не вследствие того, что «знают» и «понимают» Евангелие, а только вследствие того, что живут им изо дня в день, точно так же могут быть только легионеры жизни, а не теории!

Дисциплина и любовь

Социальная история человечества наполнена борьбой. Два решающих основных принципа борются друг с другом и стремятся один другого побороть: принцип авторитета (власти) и принцип свободы. Авторитет снова и снова пытался расшириться за счет свободы. Она, в свою очередь, стремилась к тому, чтобы сузить сферу власти авторитета насколько возможно. До тех пор, пока эти оба принципа противостоят друг другу, споры и конфликты никогда не прекратятся.

Но строить движение на одном из этих обоих принципов означает не что иное, как продолжать старую линию социальной неразберихи, социальных споров. С одной стороны, это значит, что продолжится линия тирании, подавления и несправедливости, с другой стороны, линия кровавых восстаний и беспрерывных конфликтов никогда не закончится.

Поэтому я хотел бы направить внимание всех легионеров и в особенности новых членов легиона на эти вещи, чтобы они из-за своего собственного ошибочного понимания не отклонялись от линии движения.

Мне уже довольно часто доводилось наблюдать, что легионер в тот самый момент, когда он поднимался на ступень выше, раздувался от собственной важности и окружал все свое существо неприступным «авторитетом» и достоинством. Вследствие этого все его связи с прежними друзьями ослабляются и разрушаются. Этот человек чувствует себя обязанным строить из себя «важную персону», и злоупотребляет своим авторитетом.

Движение легионеров не основывается ни исключительно на принципе авторитета, ни также исключительно на принципе свободы. Легион в своей самой глубокой сути основывается на принципе взаимной любви! В любовь же уходят своими корнями, однако, как авторитет, так и свобода. В любви встречаются и примиряются оба принципа. Любовь стоит в их центре. Она стоит между ними и в то же время над ними. Она охватывает только положительную сторону их обоих и исключает вместе с тем с самого начала всякую возможность конфликта.

Истинная любовь не приносит ни тирании, ни притеснения, ни несправедливости, ни кровавые восстания, ни социальную борьбу. Из-за нее никогда не может возникнуть спор. Но есть и лицемерное понимание любви, которое практикуют тираны и евреи. Эти господа беспрерывно и систематически апеллируют к любви других, чтобы под защитой этой любви беспрепятственно их грабить и притеснять.

Истинная любовь, напротив, создает мир в человеческой душе, мир в обществе и мир в мире. Мир потому не предстает больше как жалкое выражение механического и бессмысленного равновесия между обоими принципами авторитета и свободы, которые, все же, обречены на вечную борьбу друг против друга, так что настоящего равновесия между ними просто не может быть.

Никакая юстиция не принесет нам мир, а только доброта и любовь. Очень тяжело совершенно точно настроить весы правосудия. Даже если это действительно когда-нибудь удастся, даже если было бы возможно изобрести совершенные весы правосудия, то человек был бы все равно несовершенен. Он не смог бы ни понять это точь-в-точь взвешенное правосудие, ни правильно его оценить, и вечно был бы недоволен.

Любовь – это ключ к царству мира, который Спаситель предложил всем народам земли. Если они все исследовали и все же ошиблись, то в конце всех поисков они узнают, что кроме любви, которую Господь Бог опустил во все человеческие сердца, чтобы охватить вместе с тем все положительные стороны человека, ничто не может дать нам мира и спокойствия.

Любовь стоит выше всех добродетелей. В любви – корни всех других: веры, усердия, порядка и дисциплины.

Я едва ли смогу найти подходящие слова, чтобы призвать вас к любви, вас, которые приказывают и вас, которые подчиняются!

Только любовь дает в руки вам ключ и предлагает вам небывалые и бескрайние возможности, чтобы решить все проблемы, с которыми вы сталкиваетесь. Где нет любви, там нет ни легиона, ни легионеров!

Посмотрите на мгновение на жизнь нашего легиона и найдите ответ, что, все же, скрепляет в нем нас всех, малых и больших, бедных и богатых, старых и молодых.

Но любовь ни в коем случае не отменяет обязанности быть дисциплинированным, так же, как она не отменяет и обязанности труда и порядка.

Дисциплина – это ограничение нашей свободы, которое мы сами возлагаем на нас, чтобы подчиниться определенной нравственной жизненной позиции или чтобы повиноваться воле вождя. В первом случае мы практикуем ее, чтобы вследствие этого подняться на вечные высоты жизни. Во втором случае, однако, мы следуем ей, чтобы добиться победы в борьбе с силами природы или с нашими противниками!

Могут собраться сто человек, которые действительно любят друг друга как братья, и все же может случиться так, что перед решающим действием у каждого из этих ста человек будет его собственное мнение. Но сто разных мнений никогда не победят! Никогда одна любовь не сможет добиться победы. Для этого ей нужна дисциплина. Чтобы смочь побеждать, все должны подчиниться одному единственному мнению и одному единственному приказу: приказу вождя. Дисциплина гарантирует победу. Так как только она делает возможным единый образ действий.

Есть трудности, которые сможет преодолеть только действующий сплоченно народ, повинующийся одному единому руководству. Кто тот болван, который в таком случае откажется встать в один ряд со всеми соотечественниками и подчинить себя единому приказу, с отговоркой, мол, дисциплина угрожает его личности и свободе?

Если твой народ находится под угрозой своего существования и ход событий принуждает тебя, чтобы ты позволил вражеским пулям превратить себя в калеку, чтобы ты подверг опасности будущее твоих детей, чтобы ты, одним словом, отказался от всего, что дорого тебе на этой земле, и пошел освобождать и спасать свой народ, то разве, по меньшей мере, не смешно тогда говорить об «угрозе личности»?

Дисциплина вовсе не унижает тебя. Она делает тебя победителем! И если правда, что не бывает победителей без жертв, тогда дисциплина – это первая и самая маленькая жертва, которую человек может принести для будущего, для чести и жизни своего народа.

Если, однако, дисциплина – это отказ, жертва, то она никого не унижает. Так как всякая жертва возвышает человека! И ни одна жертва не унижает!

Но так как нашему народу придется преодолеть огромные трудности, то каждый наш соотечественник с радостным сердцем должен учиться дисциплине и должен при этом знать, что тем самым он вносит свою лепту в окончательную победу.

Не может быть победы без сплоченности. Сплоченность без дисциплины невозможна. Поэтому наш народ должен отвергать всякое отклонение от этой жесткой школы и линии дисциплины и осуждать его как нечто опасное, как то, что хочет лишить его жизни и победы.

Борьба за существование нашей газеты

Борьба за существование нашей газеты была вторым этапом в развитии движения легионеров. Так как у нас не было денег, то наши усилия удержать газету на плаву любой ценой, принимали черты настоящей битвы.

Мы использовали два пути. Сначала: Мы объединили все силы и ориентировали их на единственную цель. В определенное время мы всегда ставили себе только одну цель.

И в дальнейшем: Мы поощряли наших борцов в этой «битве», упоминая их имена публично и вручая им определенные награды. Этот метод снова и снова будет неизменно применяться в легионе. Он дает следующие преимущества: самое быстрое достижение поставленной цели, воспитание сплоченного и дисциплинированного развития сил всех борцов и содействие и укрепление веры в собственную силу.

Верь в самого себя! Верь в собственные силы! Тяжелые экономические поражения, которые вытерпел румынский народ, лишили народ всякого мужества и всякой здоровой уверенности в себе. Поэтому мы должны снова привить этому народу веру в себя самого. Мы должны искоренить воспоминания о мучительных поражениях и показать народу новую дорогу к новому подъему.

Наконец, мы этим стимулом, который даем нашим борцам, добьемся определенного отбора. Готовые к борьбе и действительно самоотверженные проявятся быстро. Мы в то же время создадим этим отборную команду самых лучших борцов.

Через нашу газету я призвал всех наших друзей с 1 сентября по 15 октября готовиться к наступлению, чтобы всем вместе собрать как можно больше подписчиков нашего издания. В связи с этим призывом началась настоящая муравьиная работа. Все без исключения, крестьяне и интеллектуалы, принимали в этом участие. В номере от 1 ноября 1927 года был объявлен результат этой агитационной битвы. Я написал:

«15 октября, в шесть часов вечера, 2586 новых подписчиков были сагитированы для нашего издания».

Легион благодарил всех, которые участвовали в подписной кампании и боролись за нашу первую победу. В журнале назывались имена всех, кто принял участие в этой битве. В первую очередь мы были благодарны священнику Моце, который со своей газетой «Libertatea» выступил в нашу поддержку и агитировал за нас.

Из 59 борцов, которые вступили тогда в борьбу, четверо, как мы можем констатировать сейчас, спустя восемь лет, снова покинули нас, так как они, все же, не смогли нас понять. Они потом даже боролись с нами. Восемь уже через год не подавали никаких признаков жизни. Двадцать два из них поднялись в легионе до наивысших должностей. Они – командиры легиона, адъютанты или сенаторы легиона. Семеро были просто легионерами, верность которых оставалась непоколебимой при всех преследованиях. Восемнадцать оставались связанными с нами как друзья и помогали нам до сегодняшнего дня.

Успех этой агитационной битвы был настолько велик, что существование нашего журнала казалось гарантированным на целый год.

С первого момента еврейско-масонское «политиканство» приветствовало нас воплями ненависти. Но помимо них были люди, которые принимали нас как светлый луч надежды. Наш журнал снова и снова получал многочисленные одобряющие и восторженные письма.

Таким образом, все румыны способствовали созданию легиона, так как легион – это нечто более высокое, чем просто организация с членами, списками и руководителями. Легион – это духовное бытие. Легион – это великое единство чувства и жизни, в котором у каждого из нас есть своя доля. Члены, руководители, партийный номер, формы и программа образуют видимый легион. Однако наряду с этим имеется еще второй, невидимый легион, и он гораздо значительнее первого. Без этого невидимого легиона, т.е. без этого живого, духовного бытия, видимый легион не стоит ни гроша. Он был бы пустой формой без содержания.

Потому мы и с нашим журналом выступали не в роли профессора на кафедре, воздвигнув барьеры между нами, «руководителями» и «учителями», которые излагали свою мудрость в своем журнале, и широкими народными массами, которым не оставалось ничего другого, кроме как внимать нашим учениям и руководствоваться ими. На одной стороне мы, и у подножия кафедры внимательно слушающий народ – нет! Так мы не стали поступать.

Создать легион это никоим образом не значит распределить среди его участников форму и значки. Это также не значит развивать организационную систему. Не значит даже сформулировать определенные основные мысли, дать директивы для руководителей и в логическом последствии написать законы на бумаге. Здесь все происходит так же, как и с созданием человека. Если я хочу создать человека, то я не думаю сначала об одежде или о методах воспитания, или об его сфере деятельности.

Движение никогда не значит: уставы, программы, тезисы. Они могут определять цель и направление движения, но они сами – не движение.

Кто создает «устав» или «программу» и воображает при этом, что он создал «движение», подобен тому, кто сшил костюм и верит, что он создал человека.

Создать движение, означает, в первую очередь, создать духовное бытие, состояние души, быть творческим, вызывать взлет, который коренится не в разуме, а в душе народа.

Этот духовный взлет образует самую внутреннюю жизнь легиона. Не я создал это состояние духа, этот высокий полет души. Оно возникло из встречи нашего внутреннего мира с духовными ценностями всех других румын.

Однако журнал «Земля предков» был местом, где мы встречались, где сначала наши чувства, позже наши мысли встречались с чувствами и мыслями других румын, которые чувствовали и думали так же, как мы. Так что не сам я создал легион в его самых глубоких глубинах, в том невидимом, но ощущаемом душевном взлете и созвучии.

Он – результат сотрудничества. Он родился из слияния следующих элементов:

1. Нашей собственной душевной позиции.

2. Душевного созвучия других румын.

3. Живого присутствия наших погибших предков в нашем сознании.

4. Призыва и побуждения отечества.

5. Благословения Всемогущего Бога.

Я не хотел бы, чтобы кто-то понял меня ошибочно и сказал: «Я – не легионер в зеленой рубашке. Я – легионер в своем сердце!»

Так не бывает!

На фундаменте этой душевной позиции могут быть созданы программы, директивы, униформа и предприниматься действия. Но тогда они означают не только пустые «добавки», а – элементы, которые выражают духовное содержание движения, когда они придают ему одну унифицированную форму и снова и снова наглядно показывают его народу. Вследствие этого они гарантируют движению прогресс и победу!

Все вместе это и означает движение легионеров.

Виды униформы, которые возникли в больших движениях современности, черная рубашка фашизма, коричневая рубашка национал-социализма, появились не от настроения их вождей. Они возникали из необходимости выразить определенное душевное состояние. Они – выражение духовного, чувственного единства. Они – видимое лицо невидимой действительности.

Национальное движение и диктатура

Всякий раз, когда говорит о национальном движении, его регулярно упрекают в том, что оно хочет ввести диктатуру. У меня нет намерения давать в этой главе критику диктатуры. Я хочу показать, что национальные движения Европы, фашизм, национал-социализм и движение легионеров, – это ни диктатуры, ни демократия.

Когда сегодня кричат: «Долой фашистскую диктатуру!», «Война диктатуре!», «Берегитесь диктатуры!», мы чувствуем, что нас это никак не касается. Эти господа промахиваются мимо цели. Они этими обвинениями могут попасть в разве что и без того пользующуюся дурной славой «диктатуру пролетариата».

Что такое диктатура?

Диктатура предполагает волю единственного человека, который силой навязывает свою волю другим гражданам. При диктатуре речь идет о двух противоположных друг другу волях: воле диктатора или маленькой группы, с одной стороны, и воле народа, с другой стороны.

Если отдельная воля с бесцеремонностью и жестокостью не считается с народом, то диктатура превращается в тиранию. Если же весь народ, 60 или 40 миллионов человек, в неописуемом ликовании и большинством в 98 % соглашается с мерами своего руководителя и все время с новым восторгом демонстрирует свою симпатию, то это значит, что между волей руководителя и волей народа царит самое совершенное согласие. Даже больше: обе эти воли совпадают настолько полно, что на самом деле есть только лишь одна единственная воля: воля нации, выражение которой – руководитель! Между волей руководителя и волей нации есть только одно единственное соотношение: он, руководитель, это и есть голос народа!

Когда утверждают, что огромный процент голосов, отданных на голосованиях за национальные правительства, нужно приписывать «террору» и «методам инквизиции», то такое утверждение не стоит принимать всерьез. Так как у народов, внутри которых возникли такие национальные движения, есть четко выраженное и высокое гражданское самосознание. Они боролись, проливали кровь и жертвовали бесчисленными жизнями ради своей свободы. Однако они никогда не склонялись: ни перед внешним врагом, ни перед внутренним тираном. Почему же тогда они не борются и не проливают кровь сегодня, чтобы свергнуть иго террора, который якобы притесняет их?

И еще одно: можно ли все же силой, принуждением и террором получить голоса? Да, даже достичь подавляющего большинства? Можно добиться стонов и рыданий, но никогда еще не было такого чуда, чтобы с помощью террора удалось бы достичь ликования и шумного восторга.

Итак, если у национального движения нет признаков режима диктатуры, что же тогда оно такое? Демократия? Нет! Это и не демократия тоже, ибо руководитель не выбирается массой. Демократия основывается на системе выборов. Но здесь ни один руководитель не выбирается голосованием. Руководство тут основывается на свободном верном подчинении и на свободном согласии.

Национальное движение представляет собой новую форму государственного руководства. До сегодняшнего дня этой формы не было. Я не знаю, какое окончательное имя она получит со временем. Во всяком случае, тут мы имеем дело с новым явлением в жизни народов.

Я полагаю, что в основе его лежит тот самый высокий душевный взлет народного сознания. Наконец, этот взлет охватит весь народ вплоть до последних корней его жизни. Это состояние внутреннего света. То, что до сих пор неосознанно и инстинктивно покоилось в душе народа, теперь входит в светлый свет сознания. Так вызывается состояние всеобщего душевного просветления, которое до сих пор было даровано только великому религиозному порыву. Но мы по праву можем назвать это состояние состоянием национальной, народной религиозности. Весь народ приходит к осознанию самого себя, к осознанию своей миссии и своего предназначения в этом мире. В истории народов мы до сих пор видели, как это состояние вспыхивало лишь на мгновение. Сегодня, однако, мы стоим перед длительным национальным феноменом.

В этом случае и руководитель тоже уже больше не «господин» и не «диктатор», который может делать все, «чего он хочет», который управляет народом по «собственному усмотрению». Он – выражение этого невидимого душевного состояния! Он – символ духовной позиции всего народа. Он делает не то, чего он хочет, но он делает то, что должно происходить. Однако сам руководитель в своей деятельности руководствуется не своими личными интересами, и не интересами соответствующего коллектива, но он действует в интересах вечного народа, вечной нации! Народы сегодня несут эту вечную нацию в своей душе. Только в рамках этих интересов как индивидуальные, так и общие интересы находят максимальную степень своего удовлетворения.

Первые шаги нашей организации

Новым этапом в развитии легиона стала его организация. Каждое движение, если оно не хочет оставаться аморфным хаосом, должно быть отлито в твердые формы.

Вся наша система основывается на организации в «гнезда». «Гнездо» охватывает от 3 до 13 человек. Во главе стоит руководитель гнезда. У нас нет «членов», то есть отдельных индивидуумов. У нас есть только «гнездо». Отдельный человек пребывает в общности гнезда. Организация легионеров состоит не из массы отдельных членов, а из определенного количества «гнезд». Мы с незначительными изменениями сохранили эту систему до сегодняшнего дня. Все-таки определенные изменения были необходимы, так как живая организация как ребенок, который постоянно совершенствуется. Таким образом, и одежду тоже нужно подгонять к нему по мере его развития. Большую ошибку совершают те, кто хочет представить себе организацию уже на последнем этапе ее развитии и с самого начала шьют ей одежду по той мерке, которая будет у нее только много позже, на более поздней стадии развития. Так же неправы и те, кто с самого начала шьют слишком маленькую одежду для своей организации. Они не думают о росте и развитии движения, и принуждают его мучиться с формами, которые ему больше не подходят.

Я не хочу здесь говорить детальнее о построении «гнезд». Я сделал это подробно в «Руководстве для гнезд». Но что побудило меня прибегнуть к этой системе? В первую очередь, это была необходимость.

Существовало большое различие между основанием «Лиги» и основанием легиона. Создание обеих организаций было в корне различно. Когда основывалась «Лига», в народе уже был сильный порыв. Этот порыв нужно было только соответствующим образом охватить и придать ему твердые формы. Когда был основан легион, в народе не было ни малейшего интереса к нам и нашему движению. Были лишь разбросанные по городам и деревням отдельные люди, которые стояли на нашей стороне.

Таким образом, я, само собой разумеется, не мог начинать с того, чтобы организовывать уездные комитеты и назначать уездных руководителей. Если человек едва ли может нормально организовать людей в одной маленькой деревне, он не будет способен руководить достойным образом целым уездом. Руководитель движения должен с большой точностью следить за реальностью и считаться с данными фактами. Теперь единственной ощутимой реальностью для меня был только отдельный человек. Бедный крестьянин, который терпел горькую нужду в своей деревне, несчастный, больной рабочий, ищущий и блуждающий интеллектуал – вот кто были мои люди.

Тут я дал возможность каждому отдельному человеку собрать вокруг себя круг людей, и стать тогда их руководителем. Он привязывал к себе стольких, скольких позволяла привлечь его душевная сила. Они-то и образовывали «гнездо». Он был руководителем их гнезда, но не я назначал его руководителем гнезда. Его собственные силы делали это и давали ему это положение. Он был руководителем не потому, что он этого хотел, но он был руководителем, потому что у него была внутренняя сила собрать вокруг себя группу людей, убеждать их и вести за собой.

Со временем мне удалось обучить ряд младших руководителей, которые не были «сделаны» таковыми, а были рождены для этого и действительно обладали командными качествами, которые я должен был только пробудить. Поэтому руководитель гнезда в нашем легионе – это фактор, на который можно полагаться. Сильно разветвленное гнездо этих руководителей гнезд образует как бы твердый каркас всей организации легионеров. Столпом, на который опирается вся структура легиона, был и остается руководитель гнезда. Если эти гнезда множатся, то они обобщаются под более высоким командованием: деревенская община, уезды, провинции.

Где я взял руководителей этих более высоких подразделений? Я их тоже не назначал. Я лишь говорил им: Идите! Завоевывайте народ! Организовывайте! Скольких вы соберете и поставите на ноги, столько и должно принадлежать вам. Над столькими вы и станете руководителями. Я только утверждал их на тех местах, куда их подняли их собственные силы и способности. Я сам начал с руководителя гнезда и так шаг за шагом поднимался до руководителя в деревне, в городе, в уезде. Но только в 1934 году, т.е. после семилетней, беспрерывной работы и отбора, я добился того, что смог утвердить первого провинциального руководителя.

Эта структура, которая исходит из гнезда, объединяет в себе еще следующие преимущества. Во-первых: она приносит жизнь в работу, она пускает в ход весь организм движения. В большинстве других организаций, которые разделены на комитеты и членов, в действительности только некоторые немногие члены комитетов всегда работают. Все другие, сотни и тысячи, не делают ничего. Но через эту структуру гнезд и через инициативу, которая предоставлена руководителям гнезда в рамках данных директив, чтобы благодаря усердию каждого гнезда добиться как можно больших успехов, работают все вместе. Никто не остается вне гнезда. Таким образом, каждый ежечасно должен трудиться и бороться. Вследствие этого все вопросы решаются легко. Есть целый ряд работ, с которыми не сможет справиться отдельный человек. Но и политическая организация слишком велика, чтобы ими заниматься. Там, к примеру, нужно выкопать колодец в деревне, починить мост и тому подобное. Один человек это вряд ли сделает. Большая организация не может этим заниматься. Но гнездо, с его 6, 8 или 10 членами – это как раз та единица, которая может делать такие работы. Гнездо, наконец, можно легко трансформировать. Оно может превратиться из политической боевой группы в рабочую ячейку и наоборот. Гнездо обучает руководителя. Измену или ошибки можно легче локализовать, и, наконец, гнездо – это место, где лучше всего может проводиться обучение. Так как в гнезде в большинстве случаев встречаются схожие люди, которые приносят с собой также приблизительно одинаковые дарования и одинаковую духовную позицию.

Здесь есть только друзья. Человек, который не может открыто высказать свои тревоги и заботы перед своим ребенком, – будь то из сдержанности, будь то, чтобы не сталкивать ребенка слишком рано с трудностями жизни, может здесь в гнезде, в кругу друзей, открыто говорить о своих нуждах и заботах. Но здесь он получает, если это должно быть, также замечания и наказания. Гнездо образует как бы маленькую семью легиона. Его основой является взаимная любовь.

В «Руководстве для гнезд» я дал этой семье шесть законов как путеводную нить для ее жизни. Гнездом не руководят по усмотрению руководителя гнезда, иначе это была бы диктатура. В нем работают согласно твердым законам.

1. Закон дисциплины. Будь дисциплинирован, легионер, только так ты можешь победить. Следуй за своим руководителем и в хорошие и в плохие времена.

2. Закон труда. Работай! Работай изо дня в день. Работай с любовью. Вознаграждение за твою работу – это не внешняя выгода, а только сознание: Я своей работой заложил камень в построение легиона и будущей Румынии.

3. Закон молчания. Говори мало. Говори только то, что необходимо. Говори только тогда, когда необходимо. Твое красноречие – это язык действия. Действуй и твори – пусть болтают другие.

4. Закон самовоспитания. Ты должен стать другим. Ты должен стать героем.

5. Закон взаимной помощи. Помогай своему брату, если его преследуют нужда и беда. Не оставляй его одного!

6. Закон чести. Иди только дорогой чести! Борись и никогда не будь подл. Пусть другие идут лживыми путями подлости. Лучше погибнуть с честью, чем победить подлостью!

Но я подчеркну еще раз, дорогие легионеры, и обращаю ваше внимание на это. Вечер собрания гнезда будет неполон, если вы подходите к нему холодно и в духе казармы. С командованием и фразами вроде: «Что вы сделали на этой неделе? Что мы еще должны сделать, то и это, все, до свидания!» вы ничего не добьетесь. Оставьте место для души и ее голоса! Оставьте в рамках нашего вечера также свободную минуту. Дайте возможность каждому товарищу с открытым сердцем рассказать о вещах, которые угнетают его жизнь. Вследствие этого его душа освободится и получит новую силу. Вы также должны делить и радости. Ваше гнездо – это место утешения, силы и радости. Ваш вечер товарищества удался тогда, когда вы все с радостным сердцем, с освобожденной душой идете домой и берете с собой твердую веру в ваш народ.

Гнезда объединяются в подразделения, либо по возрасту, либо по полу: Братья креста, юноши до 19 лет, и Мальчики креста, мальчики до 14 лет, подразделения девочек и женщин, кандидаты в легионеры и, наконец, легионеры.

Или с административной точки зрения: деревни, города, уезды.

Для этого нужны соответствующие управляющие, которые руководят деятельностью и гарантируют единство движения. Все это подробно рассмотрено в «Руководстве для гнезд».

Эту систему можно было бы упрекнуть, вероятно, в одном недостатке. Может показаться, что этим разрушается единство движения. Но эта опасность устраняется любовью и строгой дисциплиной, в которой воспитываются легионеры.

Клятва первых легионеров

Приближалось 8 ноября 1927 года, День Архангелов Михаила и Гавриила. Теперь мы должны были принести первую клятву. После долгих размышлений я нашел форму, которая может рассматриваться как истинное выражение нашего движения, выражение нашей связи с родной землей, небом и предками.

Я отправил моих легионеров по всей стране. Со всех славных мест, где проливалась наша кровь в жарких битвах за два последних тысячелетия, они должны были принести по горсти пропитанной кровью предков земли. Затем я торжественно перемешал землю и наполнил ею маленькие кожаные мешочки, которые сверху завязывались веревкой. Эти маленькие кожаные мешочки со святой, пропитанной кровью предков, землей легионеры должны были получить во время клятвы и отныне день и ночь носить их под одеждой на груди.

Наш журнал «Земля предков» опубликовал следующее сообщение о церемонии нашей клятвы:

«Утром 8 ноября 1927 годы мы, яссцы, с несколькими легионерами из других мест собрались в нашем доме. Числом нас было мало, но мы были крепки и сильны нашей непоколебимой верой в Бога и в его помощь. Мы были сильны нашей железной волей и нашим непреклонным решением выдержать любую бурю. Мы были сильны нашим полным отречением от земных радостей и развлечений. Этот отречение выразилось в нашем решении порвать со всем повседневным, со всей человеческой маловажностью и бороться только лишь за наш народ и за нашу веру.

Таким было душевное состояние тех, кто с нетерпением ждали часа клятвы. Они хотели принадлежать к первой штурмовой группе легиона. Можно представить себе, что наше настроение не могло быть иным, когда в белоснежных румынских национальных костюмах Ион Моца, Илие Гырняца, Раду Миронович и Корнелиу Джорджеску молча вошли в помещение. Там теперь стояли они, все, кто уже прошли тюрьму за тюрьмой и только на своих плечах пять лет несли дело национального движения.

В 10 часов мы в походной колонне в румынских национальных костюмах и медвежьих шапках, со свастикой на груди, отправились в церковь Святого Спиридона. Там была проведена служба поминовения князя Молдовы, Штефана Великого, князя Михаила Храброго, князей Мирчи и Иона, руководителей трансильванского крестьянского восстания Хории, Клошки и Кришана. Богослужение посвящалось также освободителями Авраму Янку, Тудору Владимиреску, королю Фердинанду и всем князьям и воинам, которые пали на полях сражений в борьбе за отечество.

В походной колонне мы возвращались в наш дом и пели гимн легиона. В доме состоялось торжественное принесение присяги первых легионеров. Земля предков! Праздник начался со смешивания земли с могилы князя Михаила Храброго из Турды, и молдавской земли из Рэзбоени, где Штефан Великий провел свою самую тяжелую битву. Эта земля снова смешивалась с землей из всех частей нашего отечества, где кровь отцов текла в жарких битвах, пропитала и освятила эту землю. Землю высыпали на стол и торжественно смешали. Под председательством Кристаке Соломона 26 легионеров принесли тогда присягу: Корнелиу Зеля Кодряну, Ион Моца, Илие Гырняца, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович, Кристаке Соломон, Георге Климе, Ион Баня, Виктор Силаги, Василе Марин, школьник Михаил Стелеску и другие».

Новая битва

В декабре 1927 года я начал новую битву. На этот раз речь шла о покупке автомобиля. Снова я применил испытанную систему: направить все силы на одну цель. Легионеры начали устраивать праздники, делать доклады, петь рождественские песни и помогать из их собственной, скудной денежной кассы. При этом особенно отличилось Братство Креста «Vrancea» из Фокшан, которое собирало 50 000 лей на празднике, на который приглашал генерал Макридеску. В знак признательности я поменял его имя на «Братство Креста Победы», которое оно носит еще сегодня. Через 2,5 месяца битва была выиграна победоносно. Мы за 240 000 лей купили в Бухаресте новую большую машину. Мы заплатили 100 000 лей наличными, остаток мы должны были выплатить за 12 ежемесячных взносов. Мы поехали на нашей «Косульке» – так ребята окрестили нашу новую машину – из Бухареста в Яссы. Когда мы въезжали в Яссы, была большая радость. Перед городом нас ожидали друзья и легионеры. Чтобы оплачивать ежемесячные взносы, мы основывали «Сотню». Каждый член этой «Сотни» обязывался целый год платить ежемесячно по сто лей. Конечно, дела со сбором этой «Сотни» шли не так легко. За два месяца едва ли нашлось 50 членов. Это были только бедные люди, мелкие служащие, рабочие и крестьяне, которые ежемесячно экономили эти 100 лей, буквально отрывая от своего рта, и приносили настоящую жертву. Группа наших девушек из Ясс и особенно союз девушек «Юлия Хашдеу» из Галаца принялись делать вышивки и продавать их, чтобы собрать деньги для нашей «Косульки».

Вопрос денежных средств

Что касалось денежных средств, то положение не выглядело плохим. Для своих скромных потребностей движение имело то, в чем нуждалось. От труда и взносов бедных, но самоотверженных людей собиралось примерно достаточно для того, чтобы движение могло жить и действовать. Все без исключения взносы были опубликованы в нашем журнале. Журнал был полон именами тех, которые пожертвовали 5 или 10 лей. Редко можно было найти того, кто мог пожертвовать 50 или 60 лей. Нашими банкирами были те, которые жертвовали 100 лей, и были членами «Сотни». Из ограничений, которые эти люди возлагали на себя в одежде и еде, набиралось столько, что движение при экономном бюджете могло нормально жить и развиваться.

Еврейская пресса, однако, с пеной у рта твердила: за какие средства покупают себе машины эти господа? Еврей, конечно, тут же превратил одну машину в несколько! Кто финансирует все это движение?

О, господа! Никто не финансировал его, кроме безграничной веры румын, большинство из которых были бедняками. В наших рядах нет капиталистов, которые финансировали бы нас.

Я дам хороший совет каждому руководителю партии: если он хочет, чтобы его движение стояло на здоровых ногах, тогда он должен энергично отвергать любое предложение финансирования его партии извне. Иначе его движение погибнет. Потому что движение должно быть устроено так, что только из веры и самоотверженности его членов и приверженцев оно должно получать столько, чтобы оно могло за счет этого соответствующим образом жить и развиваться. При нормальном и здоровом развитии движение не может расходовать больше, чем оно может производить и создавать. Насколько велики вера и самоотверженность его членов, настолько велики будут и приносимые ими взносы. Если все же этого не достаточно, то нельзя говорить: приобретайте деньги извне! Тогда нужно сказать: удвойте веру! Да, это ведь даже мерило! Где движение производит только мало, там будет мала и слаба также вера. И если оно совсем ничего не производит, то организация мертва, или вскоре умрет. Ибо тогда у нее отсутствует вера. Но если у нее нет веры, то ее победят те, у которых вера есть.

Мое личное материальное положение и положение моих товарищей становилось все труднее и тягостнее. Я зависел от помощи моего тестя, который из своего скудного жалования едва мог прокормить своих пятерых детей. Я жил со своей женой в одной комнате. Семья моего тестя из семи человек населяла две другие комнаты. Но мой тесть понимал мое положение. Никогда его большая любовь ко мне и к делу его народа не позволяла прозвучать даже единственному слову упрека в мой адрес.

Но я видел, как бремя это гнуло и подавляло его. Тогда мы решили, что я и дальше буду посвящать себя только движению, в то время как Моца с тремя другими «вэкэрештскими» товарищами должен был открыть адвокатскую контору. С помощью адвокатской практики они должны были в материальном плане встать на собственные ноги, и все трое хотели поддерживать также меня, так как движение нуждалось во всей моей рабочей силе.

Вскоре они взялись за работу. Однако непредвиденные трудности оказались у них на пути. Мы оглядывались назад: десять лет назад мы поступили в университет. Мы боролись из года в год на стороне многочисленных поколений студентов. За эти годы все нашли себе источник дохода, достаточно уверенно устроились. Остались только мы, одни мы, и стояли как дураки посреди этого общего водоворота. Хотя мои друзья были одаренными и трудолюбивыми, они едва могли заработать на скудный кусок хлеба. Они не могли стать адвокатами при государственной железной дороге, при муниципалитете или вообще в государственных структурах. Там есть места только для тех, кто предал наш боевой фронт и присоединился к политическим партиям. Вести процессы богатых евреев им запрещала их честь. Но румыны избегали конторы моих товарищей. Потому только бедные и нищие приходили туда в приемные часы и просили о совете и помощи. Это был тяжелый путь. Мы были отверженными и едва могли влачить нашу жизнь.

Лето 1928 года

Всю зиму напролет мы работали над организацией гнезд. Весной мы снова начали работать на кирпичном заводе в Унгени и в огороде госпожи Гики. Мы хотели построить новый дом. Мы не знали, могли ли мы еще долго оставаться в первом доме, который мы тоже построили сами, потому что против нас подали судебный иск, чтобы выставить нас на улицу.

Эта трудная работа сблизила нас еще больше. Мы чувствовали себя гораздо более связанными с рабочими, чем с теми, кто живет за счет труда других людей. Эта тяжелая работа в глине и грязи была ценнее для нашего воспитания, чем лекции университетского профессора. Здесь мы учились преодолевать трудности и закалять нашу волю. Мы закаляли наше тело и вели строгий, суровый образ жизни. У нас не было никакого другого удовольствия кроме внутреннего, душевного удовлетворения. Братство Креста из Галаца тоже приехало в Унгени и помогало нам.

Между тем Раду Миронович получил водительские права. Он на нашей «Косульке» регулярно возил из Ясс летних гостей на горные курорты Молдовы. Все же летом мне пришлось взять кредит в 110 000 лей в банке в Хуши. При этом мне пришлось, однако, заложить дом моего отца. Я разделил ссуженные деньги: часть отправилась в Унгени на кирпичный завод, вторая часть была определена для уплаты рассрочки за автомобиль, а остаток я использовал для публикаций и печатных изданий движения легионеров. До сегодняшнего дня я не смог вернуть этот кредит в банк, так что он за это время вырос до 300 000 лей, примерно 7500 марок.

Мы должны были зарабатывать деньги для легиона. Почти во всех городах Молдовы овощная торговля лежит исключительно в еврейских руках. Поэтому трем группам легионеров поручили торговлю овощами. Они покупали овощи у крестьян, которые приезжали в Яссы, нагружали нашу «Косульку» 300 – 400 килограммами овощей и как буря обрушивались на евреев. Наши легионеры снижали овощные цены наполовину.

В борьбе с лишениями и нуждой

Осенью мои материальные трудности начали почти сгибать меня. У меня больше не было одежды и обуви. С моей женой дела обстояли не лучше. С 1924 года она ничего больше не купила себе. Я ничего не мог ожидать от отца, так как он должен был заботиться еще о шести детях-школьниках. Беспрерывная борьба, которую он вел для народа, принесла ему только большие долги. От его жалованья ему оставалось лишь несколько тысяч лей, на которые он только с большим трудом мог содержать свою семью.

Тогда я собрал все свои силы и решил тоже заняться адвокатской практикой, посвящая себя как зарабатыванию на хлеб, так и движению. Я открыл в Унгени адвокатскую контору, которая давала мне очень скромный доход и едва ли покрывала наши незначительные жизненные потребности. Прошло уже шесть лет, как я резко сократил свои расходы и снизил свои жизненные потребности до крайнего минимума. Уже шесть лет я не посещал театр, кино, ресторан, танцы и развлечения. Сегодня, когда я пишу эти строки, прошло уже четырнадцать лет, за которые я ни разу не посетил подобные заведения. Я об этом не жалею. Но я жалею, что есть люди, атакующие меня, который вот уже четырнадцать лет ведет такую спартанскую жизнь, за то, что я, мол, жил и все еще живу «на широкую ногу».

В этой многолетней бедности, во все эти тяжелые и мрачные часы, которые судьба готовила для меня, моей крепкой опорой была моя жена. Она верно стояла на моей стороне, она делила все жесткие и горькие страдания со мной и терпеливо выносила любую нужду. Да, часто она буквально голодала, чтобы сделать мне возможной дальнейшую борьбу и помочь мне. Я никогда об этом не забуду.

Профессор Гаванескул получает святую землю предков

Был один человек, который внимательно следил за нашей деятельностью с самого близкого расстояния. Он интересовался нами. Это был старый ясский профессор педагогики, профессор Гаванескул, внушающая уважение фигура всей общественной жизни. С 1880 года он был профессором. Он однажды сказал нам: «Мне тоже очень хотелось бы получить такой мешочек с землей!»

10 декабря 1928 года я пригласил его в наш дом и передал ему перед легионерами как подарок легиона маленький мешочек с пропитанной кровью землей предков. Старый господин поднял седую голову и широко открыл светлые глаза. По его виду было понятно, что это было для него великим мгновением. Через несколько секунд торжественного молчания он сказал:

«Господа! Я не достоин принять эту святую драгоценность иначе как на коленях».

Он принял мешочек, стоя на коленях и молясь. Тогда мы тоже молча опустились на колени рядом с ним.

Осенью 1928 года Либеральная партия пала под натиском Национально-крестьянской партии, которая угрожала «насилием» и «революцией». Все же, после восьми горячих боевых лет люди Национально-крестьянской партии теперь остались победителями. Но уже вскоре они оказались тяжелым разочарованием для страны. Они начали красть точно так же как либералы. У них были публичные скандалы, как и у нее. Они начали терроризировать народ с жандармерией и полицией и стрелять в противников и недовольных, точно так же, как это делали либералы. У них были свои еврейские богачи, как у либералов. Но в особенной степени, однако, они попали в щупальца международной финансовой олигархии. Эта олигархия шаг за шагом взамен на гигантские займы грабила полезные ископаемые и богатства страны и набросилась на страну как кровожадный паук, чтобы высасывать из нее все соки.

3 и 4 января 1929 года

На 3 и 4 января я созвал в Яссах собрание. Это была первая встреча всех руководителей гнезд. Прибыло более сорока человек. Совещания происходили в доме генерала Тарновски. Он сам на торжественном собрании получил маленький мешочек с землей предков, пропитанной кровью его солдат и офицеров. Со слезами в глазах он принял этот ценный подарок и воскликнул: «Как бы мне хотелось своими глазами увидеть великий день румынского освобождения. Но я боюсь, что умру, не дожив до этого».

По этому случаю еще ряд легионеров дал клятву.

Из докладов, которые делал каждый из присутствующих, я смог убедиться, что наша организация очень хорошо зарекомендовала себя. Конечно, как и всегда, здесь сначала были свои трудности. Мне пока что было достаточно знать, что за один год согласно указаниям нашего журнала во всех социальных слоях и во всех частях страны образовались гнезда, которые работали удовлетворительно. Я сказал себе: твой метод сработал. Он правильный. Плоды обязательно будут. Для меня эта встреча была, прежде всего, перепроверкой моих собственных мероприятий. Теперь нам нечего было больше делать, кроме как неуклонно продолжать идти нашим прежним путем.

При этом случае я смог констатировать, что движение встало на прочную основу, прежде всего, в рядах молодежи. Кроме того, я понял, что динамичное воспитание, то есть, воспитание, связанное с действием, с деятельностью, намного превосходит статичное, т.е. только дидактическое воспитание. Мы решили применять эту систему еще полный год и не входить пока что в непосредственное соприкосновение с широкими народными массами. Мы не думали об участии в выборах.

В то же время был основан сенат легиона. Сенат легиона был форумом, который состоял из мужчин старше пятидесяти лет. Это были интеллектуалы, крестьяне и рабочие, которые вели строгий и безупречный образ жизни и неоднократно доказали свою верность и веру в будущее легиона. Также они обладали соответствующей дальновидностью. Сенат должен был собираться в решающие мгновения и вмешиваться всякий раз, когда мы нуждались в его совете и помощи.

Членов сената не выбирают. Они назначаются высшим руководителем. Быть членом сената легиона это наивысшая ступень, которую может достичь легионер.

Сенат составили следующие легионеры: Кристаке Соломон, генерал Макридеску, генерал Тарновски, Спиру Печели, полковник Камбуряну и Ион Бутнару. Через несколько месяцев знаменитый университетский профессор Траян Брэиляну тоже присоединился к сенату. Спустя пять лет, профессор Брэиляну займется научным изучением феномена легиона в своем журнале «Социологические заметки» и в замечательной и ясной форме попытается объяснить его.


ПУТЬ К НАРОДНЫМ МАССАМ

У моцев в Трансильвании

В горных лесах трансильванских Западных Карпат живет румынское племя моцев. История моцев столь же древняя, как горы. Два главных момента веками определяют их жизнь: бедность и борьба за свободу! Вся их жизнь была сплошной освободительной борьбой.

Твердая воля моцев никогда не была сломлена. Голос самых недавних героев этого племени, капитана Эмила Шианку и Амоса Фрынку, еще сегодня звучит над просторами бескрайних лесов.

В этих горах есть богатые золотые прииски. Издалека приезжают сюда эксплуататоры и наживаются. Но жители лесов остаются без хлеба и без работы. Голые серые скалы не приносят плодов. Ни кукуруза, ни хлеб здесь не растут. Единственное богатство – это золото, которое забирает чужой эксплуататор. Единственная возможность выжить – это заготовка дерева и изготовление деревянных изделий в далеких лесах. После войны моцев не только забыли, их еще и отдали в лапы самым бесстыдным еврейским ростовщикам. При охоте за прибылью евреи гнездились даже в этих лесах, в которые до сих пор никогда не вступала нога иностранца. Они начали высасывать соки из населения, из этих гордых горных крестьян, которые до сегодняшнего дня еще никогда не терпели над собой чужого господина. Единственная возможность жизни теперь отобрана у них. До самого сердца гор они поставили свои еврейские лесопилки и уничтожали святые, вечные леса. Не оставляли ничего, кроме голых скал.

И все это в Великой Румынии, в Румынии так горячо ожидавшейся национальной победы! Может ли быть большая трагедия? Десять веков они сопротивлялись давлению извне, чтобы затем погибнуть от голода и бедности в отечестве, которого они на протяжении тысячелетия ждали с пылким нетерпением. Это ожидание, эта стойкость была их единственной моральной опорой целое тысячелетие. У них не было хлеба, но они жили своей святой надеждой. Теперь эта надежда рухнула. И Великая Румыния тоже не принесла для этих людей новой жизни, триумфа, увенчания всех надежд после тысячелетнего горя, не принесла благодарности со стороны народа. Для этого требовалась бы душа Штефана Великого, а не души румынских политиканствующих пигмеев! Таким образом, Великая Румыния стала для моцев крушением всех надежд, падением в отчаяние и безнадежность.

Письмо одного учителя из Бистрицы произвело на меня настолько глубокое впечатление, что я решил сам поехать туда и увидеть все собственными глазами.

Сжав сердце ехал я по узкоколейке вверх по долинам Западных Карпат, по лесам, в которых смерть вела свой хоровод в бесчисленных битвах. На платформе я подошел к одному горному крестьянину. Одежда его состояла из одних заплаток. Это было выражение неописуемой бедности. Он продавал самодельные деревянные сосуды. Он предлагал их за бесценок! Его глаза глубоко запали в глазницы, щеки были впалыми. Его вид выдавал гордое спокойствие и покорность. Взгляд был робкий. Кто мог понять, тот видел боль и голод в этих глазах. Он видел замученного человека. Ни одна искра жизни не блестела больше в этих вызывавших сочувствие глазах. В них больше не было живого блеска.

Я спросил его: «Как вы тут поживаете?»

«Спасибо! Спасибо, хорошо».

«А как дела с кукурузой и картошкой? Растут?»

«Да, растут помаленьку».

«У вас есть все, что вам нужно?»

«Да, есть, есть!»

«Значит, вы живете неплохо?»

«Нет! Нет!»

Он несколько раз измерил меня взглядом и был, похоже, мало расположен к разговору. Кто знает, какие тяжелые мыслям и тревоги беспокоили его. Из врожденного расового благородства он не хотел жаловаться чужому человеку.

Наконец, я приехал в Бистрицу. Я посетил учителя, который писал мне, и на день остался у него. Он вел меня мимо жалких хижин моцев. Боязливые группки детей жались друг к другу, когда мы входили. Две, три недели, и один месяц и еще дольше – эти дети только и ждут своих родителей, которые на лошадях и телегах уехали, чтобы обменять мешок кукурузной муки на деревянные обручи и кадушки. Эти деревянные чаны и бочонки моцы продают в очень далеких местностях, где Господь Бог щедрее, чем здесь, наверху, в дремучих лесах Западных Карпат. За весь год крестьянин бывает дома только несколько месяцев. Остальное время – он в поиске кукурузной муки для своих детей.

Учитель сказал мне: «Даже при венграх чужаки не могли обосновываться у нас. Теперь здесь вы видите лесопильный завод еврейского общества из Оради (Гроссвардайна). Оно завладело всеми лесами и нещадно их вырубает.

Все свое бедственное существование моцы поддерживали обработкой дерева, изготовляя деревянные крышки, обручи и бочонки. Отныне они уже и этого не могут. Они буквально обречены на голодную смерть.

Голод и нужда принуждают их идти к еврею. А потом их принуждают валить их собственные, любимые ими леса и уничтожать их по еврейскому поручению. Они получают за эти изделия из дерева ежедневно зарплату в 20 лей! (50 пфеннигов). Вот что остается моцам от богатства их лесов, которое длинными эшелонами везут вниз по долине».

Учитель помолчал одно мгновение. Потом продолжил: «Когда однажды закончится древесина, то и нам с ней придет конец. Но есть еще кое-что, еще гораздо печальнее. Здесь на протяжении веков мы жили в этих лесах чистой жизнью. Но евреи принесли сюда порок и разврат. Смотрите, на этой фабрике есть более тридцати евреев. Когда по вечерам в субботу выплачивается недельное жалование, эти евреи цепляются к статным женщинам и стройным смуглым девушкам моцев. Они издеваются над ними, соблазняют или насилуют их. Так доходит до того, что наряду с нуждой и бедностью венерические болезни и душевные страдания опустошают наши деревни и разрушают всю жизнь.

При этом и слова сказать нельзя. Мы не можем предпринять даже самого тихого шага, потому что румынские политики настолько тесно связаны с этими евреями, что евреи стали тут всесильными. Власти в любом отношении находятся в их распоряжении. Если кто-то и решится выразить свое возмущение словами, то его тут же обвиняют с громким криком: «Вы разрушаете социальный порядок и братскую гармонию, в которой румыны всегда жили с миролюбивым еврейским населением!» Кричат: «Вы – не христиане, так как Иисус Христос ведь говорил: Люби ближнего своего, и даже врагу желай добра». Кто решается сказать хоть слово, того тут же арестовывают за «преступления против безопасности государства», как «подстрекателей к гражданской войне». Того ругают и бьют жандармы. Евреи – это господа, и они приказывают властям. А ты должен держать свой рот на замке и молча смотреть, как твой народ мчится навстречу пропасти. Наверное, было бы лучше, если бы Бог отнял у нас зрение, чтобы мы ничего больше не видели, и ничего больше не знали обо всех этих преступлениях против нашего народа».

Кровь ударила мне в голову. Снова возникла у меня мысль, не лучше ли было бы все же взять винтовку, подняться в горы и нападать оттуда на эту преступную шайку евреев и их пособников и безжалостно бить их. А что еще остается, если власти и законы этой страны допускают и защищают такие преступления против чести и будущего румынского народа? Что еще остается, если эти законы и подкупленные власти отобрали у нас какую-либо надежду на справедливость и освобождение от еврейского ига?

Когда я уезжал по узкоколейке из Бистрицы в Турду, директор Бистрицкого лесопильного завода зашел в то же самое купе. Это был жирный еврей, едва умещавшийся в свою одежду. По нему было видно, что он вел роскошный и необузданный образ жизни и не знал нужды. Я не думаю, что этот сорт людей хотя бы один раз в жизни действительно почувствовал, что такое голод.

На следующей железнодорожной станции на поезд сел молодой человек примерно моего возраста. С первого момента я увидел, что они оба хорошо знали друг друга. Они, очевидно, были друзьями.

Еврей налил из термоса кофе в чашку и вытащил несколько пирогов. Тогда он начал есть. Я заметил, как он жадно, подобно волку, глотал еду. Молодой человек получил кусок пирога и чашку кофе и начал есть, немного смущаясь. При этом он вел себя очень вежливо и подхалимски по отношению к еврейскому богачу и благодарил его за внимание. Это было примерно в пять часов утра. Утро еще толком не настало. Была пятница перед Пасхой, Страстная пятница. Гневно и возмущенно я спрашивал себя: кем мог бы быть этот молодой мерзавец? Сегодня все румыны постятся до вечера, а этот подлец жрет вместе с евреем, с палачом румынского народа, в Страстную пятницу поглощает еврейские пироги! Из беседы, которую оба вели друг с другом, я понял, что молодой румын был лесным инженером. Еврей ел с долгим чавканьем и рассказывал сальные анекдоты. Через некоторое время он открыл граммофон и ставил одну пластинку со шлягерами за другой. Я сидел в углу купе и слушал, не произнося ни слова.

Раздраженный, я смотрел в окно. Медленно наступал рассвет. Светало. Сгорбленные и молчаливые моцы со своими лошадьми спускались по дороге вниз в долину. Они двигались вниз на рынок в Турду и везли с собой мешок с марганцевой рудой, чтобы продать ее на шестьдесят километров ниже в долине. За вырученные деньги они покупали несколько килограммов кукурузной муки, чтобы принести их детям как пасхальный подарок. Это было единственной радостью, которую они могли доставить своим детям.

От боли и печали мое сердце сжимали спазмы. Этим еврейским эксплуататорам недостаточно того, что они отнимают хлеб у людей. Они еще и в этот самый святой день загрязняют и оскверняют также их бедность и их веру.

Когда, наконец, наступил светлый день, четыре глаза встретились. Мой взгляд пересекся со взглядом молодого человека. Я сразу увидел, что он узнал меня. Он был совсем смущен и не мог найти себе места. Тогда я тоже узнал его. В 1923 году он был национальным студентом и нашим соратником. Я видел, как он во время студенческой демонстрации маршировал в первом ряду. Тогда он пел:

«Мы хотим выгнать евреев из страны,

Или остаться, как бойцы, лежать на поле битвы!»

С горечью я сказал себе: если все молодые люди, которые борются сегодня за идеал, завтра станут такими как он, то наш народ должен погибнуть.

Лето 1929 года

Летом 1929 года я предпринял два больших похода с молодыми командами членов «Братства Креста» из Галаца и Фокшан. К ним добавились еще несколько легионеров. Я хотел вести их по дорогам, по которым я путешествовал уже так часто, хотел побыть с ними подольше, посмотреть на них и познакомиться поближе. Первым делом я хотел показать им красоту нашей страны. В этом и во всех более поздних походах, которые я проводил с легионерами, самым важным для меня было следующее: я хотел воспитать в молодых людях сильную волю. Поэтому я предпринимал длинные и далекие походы, нагружал их тяжелым багажом, маршировал с ними под дождем, ветром, при тропической жаре и по грязи по колено. Все по очереди. При этом часами было вообще запрещено разговаривать. Я хотел закалить легионеров. Так мы вели спартанский образ жизни, спали в лесу и ели самую простую пищу. Я обязывал их быть строгими с самими собой. Я намеренно создавал для них преграды. Я заставлял их взбираться на высокие, опасные скалы и пересекать бурные, глубокие реки. Я хотел сделать из них решительных и волевых людей, которые будут идти своей прямой дорогой и мужественно и неустрашимо справятся с любой трудностью. Также и поэтому я никогда не разрешал обходить преграды, но всегда требовал их преодолевать. Вместо слабого и неуверенного человека, который всегда сгибается под ветром, и который в количественном отношении преобладает у нас в политике и вообще во всех сферах жизни, мы должны создать для этого народа героического, боевого человека. Человека, который тверд и непреклонен.

Совместным обучением и воспитанием я стремился укрепить чувство солидарности и содействовать ему. Нужно пробуждать и укреплять дух сплоченности. Я смог увидеть, что совместное воспитание оказывает большое влияние на душевное состояние и дух человека. Оно приводит в порядок его часто запутанные и неупорядоченные мысли и приводит чувства в здоровый порядок.

Применением наказаний я стремился пробудить, наконец, чувство ответственности в отдельном человеке. Необходимо обучать мужеству, которое безоговорочно признает свою ответственность за свои поступки. Нет ничего более отвратительного, чем человек, который лжет и увиливает от ответственности.

Я наказывал всех провинившихся без исключения за каждый проступок. В Дорна-Ватре я наказал одного паренька, так как он вызвал стычку и конфликт в городском парке. В Дорна-Косэнешти произошло нечто худшее, не потому что это навредило нашей репутации, а потому что раскрыло безобразный душевный склад. Несколько юношей зашли в еврейскую корчму и потребовали сардин, хлеба и вина. После того, как они хорошо поели и выпили, они поднялись. Вместо того чтобы заплатить, один из них вытянул револьвер и в геройской позе пригрозил еврею, застрелить его, если он рискнет хоть пикнуть. Потом он угрожающе добавил: «Я из группы Корнелиу Кодряну!»

Я сурово наказал его за это. Если бы я не делал этого, то этот парень стал бы несчастным человеком, он, а не еврей, у которого он украл несколько сардин. В легионе штраф никогда не может вызывать обиду. Мы все можем совершить ошибку. Согласно нашей точке зрения наказание это ничто иное как обязательство, которое человек чести берет на себя, исправить свои ошибки и не совершать их больше. Если это однажды произошло, то человек после отбытия наказания снова так же свободен, каким он был раньше, и его больше не упрекают.

Взыскание, которое я накладываю, – это в большинстве случаев работа, которую должен сделать провинившийся. Я делаю это не потому, что работа несет характер наказания, а чтобы дать возможность провинившемуся возместить сделанное им плохое чем-то хорошим. Поэтому легионер всегда спокойно примет свое наказание и исполнит его.

Наше решение идти в народ
15 декабря 1929 года

Больше двух лет прошли с основания легиона. Количество гнезд выросло по всей стране. Теперь следовало усилить и ускорить начавшееся движение с помощью использования и активизирования этих скромных сил. Единственным законным путем, который дал бы нам возможность через государственные мероприятия решить еврейский вопрос, был политический путь. Условием этого пути было установление контакта с широкими народными массами.

Хорошо или плохо, привычно или непривычно, но это был единственный путь, который закон оставлял для нас открытым. Мы должны были рано или поздно вступить на этот путь. Таким образом, я с Лефтером и Потолей назначил первое общественное собрание легиона на 15 декабря в Тыргу-Берешты, на севере уезда Ковурлуй. Мы приняли это решение уже 8 ноября, когда в День Михаила, праздник легиона, ряд новых легионеров прибыл из всех частей страны для принесения присяги в Яссы.

Одновременно я послал Иона Баню в уезд Турда. Здесь он должен был вместе с Амосом Хорэтиу Попом начать агитационную кампанию для легиона и готовить собрание.

Вечером 14 декабря мы были в Берештах. На вокзале меня ждали Лефтер, Потоля, Танасе Антоки и другие. Это местечко было настоящим еврейским осиным гнездом. Один полуразрушенный дом клонился к другому, одна грязная лавка теснила другую. Единственная улица пересекала городок. В грязи можно было утонуть до лодыжек. Несколько сгнивших досок слева и справа от дороги образуют тротуар. Нас принял у себя Потоля. Когда я на следующее утро хотел выйти из дому, на пороге я столкнулся с майором жандармерии и прокурором. Они как раз прибыли из Галаца и сообщили мне, что я ни при каких обстоятельствах не могу проводить общественное собрание.

Я сказал им: «То, чего вы требуете, незаконно и несправедливо. В этой стране у каждого есть право проводить общественные собрания. Ваши действия – это акт произвола. Я никогда не подчинюсь вашему запрету. Я проведу назначенное собрание в любом случае!»

После долгих разговоров мне все-таки разрешили провести собрание при том условии, что мы не вызовем беспорядки.

Но какие беспорядки я мог бы вызвать? Неужели я стал бы выбивать окна и двери? Это было мое первое общественное собрание. Я как раз был заинтересован в том, чтобы это собрание прошло в полном спокойствии и порядке. И я ведь теперь никак не хотел лишиться права проводить дальнейшие собрания в будущем.

К установленному часу появились едва ли сто человек. От них я узнал, что прибыло бы гораздо больше людей, но жандармы задержали их в их деревнях. Собрание длилось не дольше пяти минут. Одну минуту говорил Лефтер, одну минуту Потоля и три минуты оставались мне. Я сказал: «Я приехал, чтобы провести здесь собрание, но власти силой помешали людям в деревнях прийти на это собрание. Поэтому я теперь вопреки всем официальным распоряжениям проведу еще десять следующих собраний. Приведите мне лошадь! Я хочу объехать верхом всю волость Хоринча и говорить к народу!»

Лошадь давала мне единственную возможность передвижения, так как все дороги превратились в море грязи. Через два часа мне привели лошадь. Я прыгнул в седло и поскакал. Лефтер с четырьмя легионерами следовал пешком. Я въехал верхом в деревню Мериа. За несколько минут вся деревня собралась на кладбище. Мужчины, женщины и дети. Я сказал им несколько слов, не развивая политическую программу.

Я сказал: «Мы все должны твердо стоять вместе, мужчины и женщины. Мы с нашим народом должны выковать себе новую судьбу. Уже близится час освобождения и возрождения нашего народа! Кто может верить, кто может бороться и жертвовать, того благословит его народ. Новые времена стучат в наши ворота! Мир, душа которого уже давно засохла, гибнет. Но рождается новый мир! Мир сильных, мир верящих! В этом новом мире каждый получит свое место. Не по своему школьному образованию, не по интеллекту, не по уму, а по своему характеру и по своей вере!»

Я поскакал дальше. Через четыре километра я приехал в деревню Сливна. Между тем наступил вечер. Люди ожидали меня на улице с горящими фонарями и факелами. У входа в деревню меня встретили легионеры с их руководителями гнезд. Здесь я тоже произнес несколько слов. Тогда я поскакал дальше до деревни Комэнешти. Легионеры сопровождали меня. Мы двигались по дорогам, на которых я еще никогда не бывал. Здесь в Комэнешти тоже вся деревня ожидала меня с факелами и фонарями. Ребята пели. Люди принимали меня, несмотря на свою партийную принадлежность, с большой радостью. Мы не были знакомы, но все было так, как будто мы издавна были друзьями. Вся вражда исчезла. Мы были лишь одной единственной большой рекой, одной душой, одним народом!

На следующее утро я поскакал дальше. Три всадника попросили сопровождать меня. Я им разрешил. Так мы теперь ехали верхом вместе. В следующей деревне, Ганешти, мы остановились у Думитру Кристиана. Это был мужчина примерно сорока лет, из-под кустистых бровей взгляды его стреляли как сверкающие лезвия меча. У него был вид настоящего гайдука. Думитру Кристиан уже во время студенческого движения был пылким борцом за наше дело. Он сразу выпряг лошадь из своей телеги, надел на нее седло и поскакал с нами.

От деревни к деревне наше количество росло. Скоро нас было уже двадцать всадников. Все мы были молоды, от 25 до 30 лет. Самым старым в нашем отряде был Кикулицэ из Кавадинешт, ему было около 45 лет.

Когда нас было уже так много, мы почувствовали, что нам нужен отличительный знак, униформа! Так как у нас не было других возможностей, мы просто прицепили к нашим шапкам индюшиные перья. Когда мы с песнями скакали вдоль холмов, которые широко окаймляли Прут, где столько раз скакали, сражались и проливали кровь наши предки, нам показалось, что мы тени тех, которые веками защищали землю Молдовы от натиска Азии. Великие мертвые давних времен и нынешние живые стали одной душой, образовали великое единство, о котором уже на протяжении веков пели ветры над холмами: единство румынского народного духа!

Весть о нашем приближении передавалась из уст в уста по всем деревням с быстротой молнии. Всюду нас ожидались с радостью. Каждый, кто встречался нам на пути, спрашивал нас: – Господин, когда вы приедете, наконец, и к нам в деревню? Вчера стар и млад ждали вас до поздней ночи!

Когда мы пели в деревнях или обращались к людям, я чувствовал, что я своими словами проникаю в такие глубины их души, куда политики с их заимствованными программами никогда не смогут пробиться. В эти души я закладывал фундамент для нашего движения легионеров. Никакая сила не сможет снова вырвать их из этих глубин души.

В четверг в Берештах каждую неделю был базар. В десять часов утра 50 всадников появились на холмах перед местностью. Мы собрались и с пением поскакали длинной колонной вниз. Нас приняли с большим воодушевлением. Румыны радостно выходили из своих домов на улицу. Они ставили на дорогу большие ведра с водой. По старому обычаю это должно было принести нам благословение и удачу. Мы собрались во дворе Нику Балана, где должно было произойти собрание. Теперь тут собралось больше трех тысяч человек. Тем не менее, мы не проводили собрание. Я раздал некоторым из всадников, которые сопровождали меня, маленькие подарки на память. Нику Богату я подарил мою табакерку, которую я сам сделал в тюрьме Вэкэрешти. Старый Кикулицэ получил свастику. Лефтера и Потолю я включил в «Высший совет легиона». Нику Балан был приглашен в генеральный штаб в Ковурлуй. Думитру Кристиана я назначил главным руководителем легионеров долины Хоринча.

Эта долина с ее людьми и приветливыми местами осталась мне дорогой до сегодняшнего дня. Здесь наряду с Фокшанами был заложен второй столп фундамента моего легиона.

В Лудоше на Муреше в Трансильвании

В пятницу перед Рождеством в пять часов пополудни мы на нашем автомобиле поехали в Лудош. Нас было четверо: Раду Миронович, который был за рулем, Эмил Еремиу, другой знакомый и я.

Страшный мороз остановил все движение поездов. Этой ночью нам пришлось перенести неописуемый холод. Его едва ли можно было выдержать, хотя мы до отказа набили машину соломой и зарылись в нее до пояса. Мы ехали по направлению Яссы-Пятра-Нямц-Долины Бистрицы. В четыре часа утра мы достигли водораздела Карпат. В Сочельник в одиннадцать часов мы смертельно усталые прибыли в Лудош. Сначала мы хорошо выспались. На следующий день, это было Рождество, мы пошли в церковь, потом осмотрели городок. Он немного больше Берешт, и лежит примерно в сорока километрах к юго-востоку от столицы уезда Турды (Торенбург). Лудош полон евреями, хотя и не так сильно, как Берешты. В этом местечке тоже обосновался Иуда и раскинул свою сеть как паутину по всему румынскому краю. В петли этой сети ловит он бедных крестьян, высасывает из них все соки и лишает всего их добра. На второй день Рождества мы продолжили путь. Сначала машина ехала с десятью легионерами, потом меня сопровождали около двадцати всадников. Среди них были Амос, Никита, Колчериу, профессор Матэй и другие. У всех нас на шапках были индюшиные перья.

Люди, встречавшие нас на улицах, смотрели на нас с удивлением и не знали, что это должно было значить. Но мы скакали дальше с гордо поднятой головой, как будто нас призвали высшие силы. Мы чувствовали, что мы приходим от имени румынского народа! По приказу народа и для этого народа скачем мы!

В Геце, Глигорешти и Гура-Ариешулуи народ сбегался как в долине Хоринча. И здесь мы тоже не развивали политическую программу. Мы только говорили им:

«Смотрите, мы пришли к вам из Молдовы, чтобы призвать вас к новой жизни! Мы хотим пробудить вашу измученную душу. Довольно тысячелетнего рабства, несправедливости и могильного тлена! Великая Румыния возникла из тяжелых жертв. Но иностранное господство и старая несправедливость еще продолжаются и в новой Великой Румынии. За десять лет вечно сменяющиеся румынские правительства не смогли залечить наши раны, которые все еще причиняют нам боль. Они также не устранили многовековую несправедливость. Они дали нам внешнее, формальное единство, разумеется! Но они разорвали нашу душу на бесчисленные политические партии. Под землей, тем не менее, уже прорастает возрождение этого народа. Это возрождение вырвется как вулкан и ослепительно осветит тьму нашего прошлого и тьму нашего будущего своим ярким светом. Тот, кто верит, тот победит!»

Снова я почувствовал, как я спустился в глубины души народа. Хотя сотни километров разделяют этих людей, хотя между ними лежат многовековые границы, здесь я нашел ту же самую душу как в долине Хоринча на берегах Прута. Я нашел здесь, в сердце Трансильвании, и там, у Прута, душу моего народа! И я чувствовал: здесь никогда нельзя будет провести границу! Эта душа как живая течет с одного конца народа к другому, с одного конца страны к другому. Она простирается от Днестра до Тисы. Никогда эта душа не замечала пограничных столбов, поставленных человеческой рукой. Эта душа как подземная река. Она течет в глубинах земли по собственным законам и не беспокоится о заборах и стенах, которые сооружают люди на поверхности земли. Там на тех святых глубинах я не находил ни партий, ни вражды, ни столкновений личных интересов. Там я не находил раздора, братоубийственной войны. На этих святых глубинах я находил только одно: согласие и единство!

На третий день Рождества мы продолжили путь. Перед церковью мы остановились и тихой молитвой помянули князя Михаила Храброго *) [*Князь Михаил Храбрый, или Михай Храбрый в 1601 году в первый раз объединил все княжества (Валахия, Молдова, Трансильвания) под своим господством. Он был коварно убит около Турды (немецкое название Торенбург) в октябре того же года.]. Мы помянули борца Хорию и тех, кто погиб вместе с ним. Мы помянули Аврама Янку. Они должны знать это, что мы, молодые, шагаем сейчас по земле, на которой когда-то их тела колесовали и четвертовали за их народ. Был день Святого Штефана, 26 декабря. В церкви мы зажгли свечу в память о Штефане Великом.

Куда бы ни вела моя дорога, какую борьбу бы мне ни пришлось выдержать: пока я чувствую над собой дух Архангела Михаила и подо мной тени дорогих товарищей, двадцати погибших легионеров **) [До 1936 года погибло 20 легионеров. С тех пор многие из них были убиты коммунистами и жандармами. Прежде всего, сам Корнелиу Зеля Кодряну, который погиб 30 ноября 1938 года, и Ион Моца, который вместе с Василе Марином геройски погиб 13 января 1937 года при Махадаонде в Испании, сражаясь в войсках Франко.], я чувствую по правую руку от себя дух Штефана Великого и его сверкающий обнаженный меч!

В Бессарабии

20 января 1930 года я отправил Тоту Крынгану и Еремиу с группой и нашей машиной в уезд Текуч. Я сам с моими всадниками 25 января опять был в долине Хоринча. 26 января мы покинули Рогожены и вечером на конях въехали в Оанчу. В обеих деревнях собравшееся население встретило нас с большой любовью и радостной надеждой. В Оанче нас любезно приняла семьей Антоки. На следующий день, в понедельник, в Кагуле был еженедельный базарный день. Я решил: мы должны скакать в Бессарабию. Там кишит евреями. Они ведут себя дерзко и вызывающе. Здесь, как во всех остальных бессарабских местечках, евреи являются коммунистами. Коммунистическое стремление к власти совпадает с мечтой еврейства о мировом господстве над христианскими народами. Ведь евреи – это «избранный» народ, и это грядущее мировое господство Иуды образует фундамент всей еврейской религии. Только победа коммунизма сможет окончательно погубить наше государство и полностью отдать его в руки евреям.

Вечером я сшил несколько белых полотняных крестов. Кресты были длиной примерно 20 сантиметров. Я прикрепил их всадникам на грудь. Мне самому дали маленький деревянный крест, который я должен был нести в руке. Так я скакал навстречу безбожному еврейскому отродью и набрасывался на него. Следующим утром я с тридцатью всадниками пересек Прут. В правой руке я держал маленький деревянный крест. Проскакав несколько километров, мы рысью помчались к городу. Христиане выходили из своих домов и следовали за нами. Они не знали нас, но они замечали белые кресты на нашей груди и перья на наших шапках, и тогда они все понимали. Мы скакали верхом по улицам с песней «Проснись, румын, проснись!»

На главной площади мы остановились. Скоро вокруг нас собрались 7000 крестьян. Никто из них не знал, кто мы и чего мы хотим. Но все чувствовали, что мы отправились в поход ради их освобождения. Я говорил к ним в том же духе, как говорил в долине Хоринча и в Турде. Уже через две минуты через внимательно слушающую толпу протиснулись представители властей с полицейским офицером Поповым во главе. Они прервали меня. Офицер полиции закричал мне: «Вам запрещено проводить такие массовые собрания в общественных местах!» Представители местных властей соглашались с ним и взволнованно кричали: «Прекратите! Немедленно прекратите! Вы не можете продолжать выступление!» Но народ, разозленный и возмущенный, бросал свои возгласы и непременно хотел слышать меня.

Тут я вмешался: «Дорогие крестьяне!», очень спокойно сказал я, «это, к сожалению, именно так. Законы страны запрещают нам проводить собрания в общественных местах. Давайте пойдем на окраину города или к кому-то на большой двор».

Я дал знак всадникам, и мы поскакали прочь из города. Оцепление полицейских удерживало крестьян. Через несколько минут путь нам преградило отделение солдат. Они примкнули штыки и не пускали нас дальше. Во главе отряда был полковник Корня. Он вытянул пистолет, навел на меня и закричал: «Стой! Ни шагу больше, или я выстрелю!»

Я остановил лошадь и сказал:

«Господин полковник! Почему это вы собираетесь стрелять в меня? Я не сделал ничего противозаконного. И если уж на то пошло, то у меня тоже есть пистолет. Но я пришел сюда не для того, чтобы в кого-то стрелять, тем более, в румынскую армию».

Моя речь была напрасна. Целый час я стоял перед отделением солдат и сносил все только мыслимые унижения и оскорбления. Я мог бы дать им тот же самый ответ и вытащить пистолет, тогда трупы были бы с обеих сторон. Мне пришлось собрать все мои нервы в кулак и постоянно сдерживаться, иначе я попал бы в еще куда более плохое и более печальное положение. Иначе я, румынский националист, с оружием в руках дрался бы с румынской армией на радость евреям-коммунистам.

Тут полковник вытащил саблю и начал бить ею нас и наших лошадей. Солдаты стали колоть нас штыками. В этот момент появился префект. Я слез с лошади и последовал за ним в здание префектуры. Префект был цивилизованным человеком и вел себя очень благородно. Вскоре там появился и полковник. Тогда я сказал ему: «Господин полковник, я уважал вашу форму, но не вас! Поэтому я не дал вам надлежащий ответ перед народом. Но это ничего не меняет. В будущий понедельник мы снова встретимся на том же месте». Потом я повернулся к нему спиной и ушел.

Один солдат привел мне мою лошадь. Кристиан и Кикулицэ ожидали меня перед зданием префектуры. Они тоже привели своих лошадей. Тогда мы запрыгнули в седла и медленно поскакали назад. Полицейские преследовали нас и гнали нас к городу. Евреи выползали из своих дыр и смотрели нам вслед с насмешливыми ухмылками.

Перед городом мы столкнулись с другими всадниками. Все были подавлены и огорчены поражением. В нескольких шагах дальше к нам подошло несколько крестьян, и спросили, кто же мы такие на самом деле.

«Идите и скажите всем людям», отвечал я им, «что мы вернемся в следующий понедельник. Все в уезде, кто называет себя румыном, должны прийти в Кагул!»

Мы потерпели тяжелое поражение. Теперь мы не могли больше петь. В молчании мы поехали назад. Никто не произносил ни слова. Добравшись до Оанчи, я написал десять рукописных воззваний. В них я сообщал, что 10 февраля мы снова собираемся прискакать в Кагул. Я передал воззвания десяти всадникам и поручил распространить их по всему уезду. А мы сами тут же снова поскакали назад в Ганешти к Кристиану, куда добрались только в полночь. Дорога была плохой. Было настолько темно, что ничего нельзя было видеть даже в двух шагах. Так мы поехали туда. Спереди снег хлестал нас в лицо. На наших плечах тяготело бремя поражения и прижимало нас к седлам.

Мы переночевали у Кристиана. Следующим утром я поскакал в Берешты. Оттуда я отдал приказ легионерам из Галаца, Бухареста, Фокшан и Ясс. В этом приказе я сообщил им о нашем поражении в Кагуле. Затем я подчеркнул, что наш долг чести в том, чтобы непременно исправить эту неудачу. У нас просто не было никакой другой возможности, кроме как вернуться назад в Кагул и добиться полной победы!

Я дал приказ собраться в как можно большем количестве, и самое позднее вечером в воскресенье прибыть на построение в Оанчу. Также группа Бани и Еремиу, которая пребывала в уезде Текуч, была извещена. Потом я написал своему отцу и попросил его тоже приехать и поддержать нас. Легионеры собрали необходимые деньги на проезд для меня, чтобы я смог приехать в Бухарест. В Бухаресте я пришел на прием к заместителю министра внутренних дел Иоаницеску и рассказал ему, что произошло в Кагуле. Я просил его о разрешении провести в Кагуле новое собрание. Я подал ему написанное заявление и обещал, что постараюсь, чтобы собрание прошло в самом полном спокойствии и порядке. Разумеется, я поставил условие: власти в Кагул ни в коем случае не должны были провоцировать меня. После того, как от меня потребовали еще несколько разъяснений, мне дали разрешение. Собственно, мне по закону вовсе не нужно было это разрешение. Но я хотел на всякий случай обезопасить себя и опровергнуть все возражения властей Кагула.

В воскресенье утром я снова был в Оанче. Лефтер отправился в Кагул, чтобы договориться с местными властями о месте сбора. Весь город кипел от возбуждения. Власти получали сообщения, в которых говорилось, что крестьяне тысячами пустились в путь из всех частей уезда, чтобы принять участие в собрании в Кагуле. В течение дня из Фокшан прибыли две машины с Кристаке Соломоном и Бланару. Из Турды приехали Мога и Никита. Из Ясс прибыла группа легионеров с Баней, Ифримом и священником Исикие. Из Галаца приехал Стелеску с молодой командой «Братьев Креста». Один делегат студентов-легионеров приехал из Бухареста, и из Фолтешти прибыли гнезда легионеров с их руководителем Пралей. Легионеры приходили пешком, приезжали на лошадях и на телегах из Берешты и долины Хоринча. Приехал и мой отец. К вечеру более трехсот легионеров прибыли на перекличку в Оанчу. И все еще приезжали новые.

Так как я опасался, что власти ночью разберут понтонный мост через Прут, чтобы не дать нам перейти реку, я направил легионеров всю ночь охранять подходы к мосту с обеих сторон.

В понедельник рано поутру я послал в Кагул Потолю с 50 легионерами. Они должны были дежурить там целый день. Евреи старались предотвратить собрание даже в самый последний момент. Тем не менее, это уже не было возможно. В десять часов мы выстроились походной колонной и через Прут вступили в Кагул. В голове колонны примерно сто легионеров в зеленых рубашках ехали верхом. Они несли знамя. На шапках у них покачивались индюшиные перья, а на груди светился белый полотняный крест. Мы были похожи на крестоносцев. И мы хотим быть крестоносцами, рыцарями, идущими на бой от имени креста против безбожных еврейских сил, чтобы освободить Румынию.

Прибыли легионеры с их знаменем. В длинной походной колонне они шагали за всадниками. Затем следовали примерно восемь подвод, на которых всегда сидели четыре, пять или даже шесть человек, преимущественно жители Оанчи. Здесь тоже было знамя. В общем и целом все выглядело так, как будто мы выезжаем на битву. Когда мы достигли края города, нас встретила необозримая масса людей. Все обнажили голову. Без криков «Ура!», без музыки, в торжественном молчании встречали нас люди. Молча мы проехали через бескрайние толпы крестьян. Со слезами на глазах они безмолвно поднимали руки и приветствовали нас.

Эти бессарабские крестьяне тоже не почувствовали никакого улучшения своих условий жизни после окончания войны. Освобожденные от русского угнетения, они попали теперь в еврейское рабство. Их буквально отдали в руки евреям как объект эксплуатации.

Уже двенадцать лет еврейские коммунисты эксплуатируют этих крестьян таким способом, на который не пошел бы наихудший тиранический режим в мире. Города и местечки этой провинции – это настоящие гнезда скопления пиявок, удобно устроившихся в истощенном теле крестьянства и сосущих его кровь.

Но вершина бесстыдства и дерзости состоит в том, что эти еврейские коммунисты Бессарабии вдруг превратились в борцов за права эксплуатируемого народа и выступают против террора, от которого якобы страдает этот народ.

Апогеем наглости является, пожалуй, следующее: эти пиявки, опухшие от крови, которую они высосали из румынского народа, в своих еврейских газетах, прежде всего «Adevarul» и «Dimineatza», вещают так:

«Мы (пиявки) всегда жили и вплоть до сегодняшнего дня живем в братстве и самом прекрасном согласии с румынским народом. Но определенные враги народа и враги государства, определенные проклятые ультраправые хотят разрушить эту прекрасную гармонию».

Примерно 20 000 крестьян явились на наше собрание. Наверняка Кагул со дня своего основания еще не видел так много людей. И все это без больших призывов, без газет, без пропаганды. Торжественное настроение лежало на всем собрании. С одной стороны собрания выстроились всадники. На другой стояли легионеры, которые пришли пешком.

Крестьяне слушали с обнаженными головами. Ни одно резкое слово, ни один возглас не мешал торжественному собранию. На этот раз полковника Корня нигде не было видно.

Я обращался к этим бессарабским крестьянам, по лицу которых было видно, что они жаждали слов утешения. Я знал, что не я призвал их сюда в Кагул в таком большом количестве, а огромная нужда, которую им приходилось терпеть.

Я выступил очень коротко и сказал примерно так:

«Мы не покинем вас! Мы никогда не забудем, в каком тягостном, еврейском рабстве вы томитесь. Вы должны быть свободны! Вы должны сами распоряжаться трудом ваших рук, вашим урожаем и вашей землей! Утренняя заря нового дня для нашего народа начинается. В борьбу, которую мы начали, вы должны принести только одно: веру и верность! Верность вплоть до смерти! И вашей наградой должны стать справедливость и освобождение!»

После меня говорили Лефтер, Потоля, Баня, Ифрим, священник Исикие и Кристаке Соломон. Последним выступил мой отец. Целых два часа обращался он к крестьянам. Мой отец был бесподобен с его народным языком, с ясностью и глубиной его речи.

Потом я попросил крестьян в самом большом спокойствии и порядке возвращаться в их деревни. Я обратил их внимание на то, что мы окажем евреям очень большую услугу, если это торжественное собрание закончится хотя бы одним, пусть даже самым маленьким инцидентом.

Со всех сторон это нам навстречу радостно звучало: «Храни вас Бог!»

Сопровождаемые верой и любовью этих крестьян, мы поскакали к Оанче. Там мы расстались друг с другом. С того дня в Кагуле мой отец тоже вошел в движение легионеров.

Люди расходились в полном спокойствии и порядке. Наше движение добилось полного успеха, который даже еще усиливался благодаря спокойствию и порядку, с которым все произошло. Но евреи из Кагула любой ценой хотели скандала, беспорядков и толпы. Они надеялись, что скомпрометируют таким путем наше движение и побудят правительство принять меры против нас.

Когда они увидели, что крестьяне спокойно расходились, они применили следующий метод: два еврея сами разбили витрины их собственного магазина. Конечно, их к этому подстрекал раввин, и вся еврейская пресса немедленно закричала бы на следующий день: «Большие беспорядки в Кагуле! Государство теряет уважение перед лицом всего цивилизованного мира!» К счастью, властям и моим людям удалось поймать обоих евреев именно в тот момент, когда они били витрины своего собственного магазина. Их сразу отвели в полицейскую префектуру.

Я упомянул это само по себе незначительное событие, так как оно имеет важное значения для всех, которые хотят узнавать и разгадывать евреев и их дьявольские методы борьбы. Евреи могут поджечь целый город, чтобы обвинить в этом бесчестном поступке своего противника, скомпрометировать его, нанести смертельный удар и уничтожить то движение, которое могло бы, вероятно, привести к полному решению еврейского вопроса. Поэтому я напоминаю всем легионерам, чтобы они не дали себя спровоцировать и не совершали необдуманных поступков. Мы победим только тогда, если будем хладнокровно сохранять самый строгий порядок. Выходки и беспорядки всегда означают борьбу не с евреями, а борьбу и конфликт с нашим собственным государством. Однако ведь именно евреи хотят добиться того, чтобы мы с нашим государством жили бы в постоянных трениях и конфликтах. Ибо государство в любом случае сильнее нас, и оно, наконец, разгромит и раздавит нас. А евреи будут смотреть на это как непричастные зрители, и потирать руки.

В Яссах у ворот дома меня ждала моя собака Фрагу. С 1924 года эта собака была моим другом и товарищем во всей борьбе.

Я занялся всеми текущими вопросами и отвечал на письма, которые передавал мне Баня. Баня был редактором корреспонденции в легионе. За два последних года он настолько хорошо усвоил мое видение и понимание дел, что в то время, когда я редко бывал в Яссах, мог самостоятельно делать большую часть работы.

Снова в Бессарабии

Я пробыл дома лишь несколько дней, когда крестьяне из Бессарабии принялись посылать ко мне делегации, письма и телеграммы и просить, чтобы я вернулся. Едва ли можно себе представить, с какой преисполненной надежды, святой преданностью эти крестьяне ощущали свою связь с нашим движением. Через две недели после нашего первого появления в Кагуле известие о легионерах с быстротой молнии распространилось среди всего христианского населения Бессарабии. От деревни к деревне до берега Днестра проникала эта весть. Она пробудила их сердца и зажгла их.

До настоящего момента они возлагали все надежды на Национально-крестьянскую партию. Они думали, что, если их партия получит в свои руки власть, то она принесет им справедливость. После того, как они восемь лет страдали, боролись и верили в эту партию, они испытали ужасное разочарование: они видели себя преданными и обманутыми. За очень звучным именем «Крестьянская партия» стояло еврейство со своими интересами. «К румынскому крестьянину с еврейскими зубами», так метко назвал румынскую Национально-крестьянскую партию профессор Куза. У любого сжималось от боли сердце при взгляде на крушение веры в сердцах крестьян, когда теперь через восемь лет им пришлось понять, что их обманули.

Так мы скоро снова были в Берештах. Оттуда мы на машине вдоль Прута поехали в Рогожены. Тут меня ожидало более двухсот всадников. Штефан Морару и старик Коса привели их.

«Мы должны скакать до Днестра», сказал один.

«Конечно, мы так и сделаем», ответил я ему. В первый раз ко мне при этом пришла мысль проскакать по всей Южной Бессарабии, от Тигины вниз до Аккермана (Четатя-Албэ, буквально «Белая Крепость», ныне Белгород-Днестровский).

По возвращению в Яссы, эта мысль занимала меня день и ночь: как ты это устроишь, чтобы проскакать верхом всю Бессарабию вплоть до устья Днестра, чтобы продвинуться до Черного моря. Единственная проблема ломала мне голову: что нужно сделать, чтобы власти не мешали нам? Что ты должен делать, чтобы не вступать в конфликт с государственной властью и армией?

Тогда у меня родилась следующая мысль: я решил создать новую национальную организацию, которая должна была бороться с еврейским коммунизмом. В этой большой национальной организации «Легион Архангела Михаила» должен был образовывать как бы становой хребет. Она должна была охватывать помимо всех партий также другие боевые молодежные организации. Мы надеялись, что таким путем мы захватим Бессарабию.

В зале для заседаний нашего дома я обсудил этот вопрос с легионерами. Мы искали подходящее имя для этой новой организации. Некоторые предлагали дать ей имя «Антикоммунистическая фаланга». Другие, в свою очередь, называли другие имена. Тут Крынгану произнес: «Железная Гвардия»!, «Garda de Fer». Конечно, именно таким и должно было быть ее имя!

Теперь мы приступили к подготовке этой антикоммунистической акции. Когда я говорю «коммунист», я в первую очередь всегда подразумеваю еврея.

Чтобы получить разрешение на марш по Бессарабии и избежать столкновений с местными властями, я попросил аудиенции у тогдашнего министра внутренних дел Александру Вайда-Воевода. После Ионела Брэтиану он был вторым видным политиком, с которым я встретился. Наша беседа продолжалась три полных часа. Я сразу понял, что министр был абсолютно неверно проинформирован как о нас, так и о еврейском вопросе. Он рассматривал еврейскую опасность неправильно. Он считал нас радикальными антисемитскими путаниками, которые хотели решить еврейский вопрос битьем окон. Я попытался ясно изложить ему, как мы видим еврейский вопрос. Я показал ему, что решение еврейского вопроса это проблема жизни или смерти для румынского народа. Я показал ему, что количество евреев в нашей стране стало прямо-таки разрушительным, и что евреи затопляют и подавляют румынское среднее сословие в румынских городах. Я кратко представил ему пропорции численности евреев и христиан в нескольких городах, например, в Бельцах, Кишиневе, в Черновцах и в Яссах. Я указал на большую еврейскую опасность в школах. Здесь подрастает чуждый народу правящий слой. Здесь извращается румынская культура и готовится ее полное уничтожение. Затем я указал на пути, которые мы хотели бы использовать для решения еврейского вопроса.

Министр внутренних дел понял меня с первой минуты и сразу догадался, о чем шла речь. Но хотя человеку такого высокого уровня как Вайда-Воевод не понадобилось много времени, чтобы понять суть вещей, я все равно не думаю, что он когда-нибудь поймет нас полностью. Это все равно так: глаза 1890 года видят иначе, чем молодые глаза 1930 года. Есть воззвания, мероприятия и безмолвные приказы, которые слышат и понимают только молодые люди, так как они направлены только к молодежи. У каждого поколения есть свое определенное задание в этом мире. Поэтому у Вайда-Воеводы, пожалуй, тоже не было полного доверия к нам. Я получил разрешение на нашу большую поездку верхом по Бессарабии. Однако, само собой разумеется, я должен был пообещать позаботиться о полном спокойствии и порядке.

Несколько дней спустя я написал воззвание ко всей молодежи страны.

Беспорядки в провинции Марамуреш

В то же самое время началось большое движение в провинции Марамуреш. Эта часть страны – область, над которой смерть распростерла свои темные крылья. Также и здесь евреи проникли в деревни. Румыны и здесь тоже живут в еврейской кабале. Ввиду еврейского нашествия они удаляются все дальше и исчезают медленно и постепенно. Им теперь приходится свои унаследованные от отцов имения, которые со дней основателя Молдовы, воеводы Драгоша Водэ, были в руках их предков, оставлять жадным еврейским зубам. Никакое правительство не заботится о них. Никакой закон их не защищает.

В начале июня 1930 года телега, запряженная двумя лошадьми, остановилась перед моим домом в Яссах. Два священника, один крестьянин и его сын спустились с нее. Я попросил их войти. Они представились: священник Ион Думитреску, священника Андрей Беринде и крестьянин Никоарэ.

«Мы приехали на телеге из Марамуреша», сказали они, «и ехали две недели. Мы оба священники в Борше, один православный, другой греко-католический.

Мы приехали, потому что не можем больше смотреть на бедствие наших сограждан-румын наверху в Марамуреше. Мы отправляли меморандум за меморандумом. Обращались во все мыслимые инстанции. В парламент, в правительство, к министрам, в регентство. Все было напрасно. Мы не получили ответ ни с той, ни с другой стороны. Теперь мы больше не знаем, что нам делать. Мы отправились в путь и целых две недели ехали сюда в Яссы, чтобы попросить румынских студентов не оставить нас в беде. Мы говорим от имени многих тысяч крестьян из Марамуреша. Они все на грани отчаяния. Мы – их священники, и мы не можем закрывать глаза на то, что видим каждый день. Наш народ гибнет. Это разрывает наше сердце».

Они несколько дней прожили у меня, а потом я им сказал: «Я вижу только одно единственное решение: мы должны объединиться и придать им новое мужество. Они должны знать, что они в своей борьбе не одиноки. Они должны знать, что мы боремся с ними, на их стороне и для них. Их судьба зависит от нашей победы».

Я послал Баню и Еремеиу в Марамуреш. Они должны были организовывать крестьян. Позже я послал еще Савина и Думитреску для поддержки. Тысячи крестьян из Борши и близлежащих долин вступали в наше движение.

Евреи тут же почуяли неладное. Они увидели опасность национального пробуждения румынского крестьянина и начали нас провоцировать. Когда они увидели, что это не приносит результатов, они прибегли к сатанинскому средству насилия: они подожгли Боршу и завопили, что ее подожгли румыны! Сразу еврейские газеты завыли как по команде. Они требовали принять строгие меры против румын, которые-де не постеснялись устраивать погромы в двадцатом веке.

На обоих священников евреи нападали, насмехались и били. Их протащили несколько километров и хотели побить их камнями. Наконец, обоих священников арестовали как агитаторов и подстрекателей и посадили в тюрьму в Сигету-Мармацией. Савина, Думитреску и дюжину крестьянских руководителей тоже арестовали и бросили в тюрьму в Кымпулунге.

Еврейские газеты «Adevarul» и «Dimineatza» открыли настоящий ураганный огонь лжи и подлости против арестованных, особенно против обоих священников. Они сидели в тюрьме и не могли защищаться. Все наши протесты, телеграммы, меморандумы и т.д. не имели ни малейшего успеха. Их просто заглушали крики, ругань и угрозы евреев.

Марш в Бессарабию
20 июля 1930 года

Для большого марша, который мы хотели предпринять по Бессарабии, я в журнале «Земля предков» опубликовал следующий маршевый приказ:

«Товарищи!

1. Мы хотим отправиться в поход и перейти Прут под звуки старого румынского гимна объединения. Мы хотим посетить деревни между Прутом и Днестром. Мы хотим принести им наши песни. Мы, легионеры, хотим создать доброе братство с потомками Штефана Великого и Святого!

2. Марш продлится целый месяц.

3. Мы будем маршировать семью сильными колоннами с дистанцией между ними по 20 километров.

4. Прут переходим одновременно в семи точках. Крайняя правая колонна направляется к конечному пункту Четатя-Албэ, а крайняя левая на Тигину.

5. Весь марш проводится в пешем порядке, от Прута до Днестра.

6. День выступления – 20 июля. Отправляемся ранним утром. Час перехода Прута будет объявлен дополнительно».

Когда евреи узнали, что мы хотим идти в Бессарабию, чтобы растормошить национальную совесть румын, еврейская пресса устроила целый ураган нападок на нас: клевета, ложь, подстрекательство и угрозы наваливались на нас целый месяц.

Атаки с той же силой были направлены также против министра внутренних дел Вайда-Воеводы. Евреи требовали, чтобы Вайда немедленно подал в отставку с поста министра внутренних дел. Больше того! Его вообще нужно было «выбросить за борт», так как он, видите ли, осмелился разрешить нам, молодым румынам, марш по Бессарабии.

И все это потому, что мы хотели принести слово одобрения, утешения и надежды нашим братьям по ту сторону Прута. Экономически и политически Бессарабия полностью находилась в еврейских руках. Всякая попытка со стороны румын разбить эти рабские цепи, любое, пусть даже самое тихое посягательство на это темное господство Иуды сразу наказывается как преступление.

Под давлением еврейских атак и махинаций марш по Бессарабии был запрещен, причем именно в тот день, когда легионеры со всех сторон подходили к берегу реки Прут.

Я тут же написал протестное воззвание и распространил его в столице. В нем говорилось:

«Легион Архангела Михаила!

«Железная Гвардия»!

Призыв и предупреждение!

Жители столицы!

Марш «Железной Гвардии», который должен был пройти по всей Бессарабии, запрещен. Враги здоровой и сильной Румынии снова могут ликовать. Еврейские редакции «Lupta», «Dimineatza» и «Adevarul», эти отравители румынской души, уже целый месяц угрожают нам, ругают и оскорбляют нас в нашем собственном доме.

Теперь из паразитов, присосавшихся к телу народа, они превращаются в сторонников высших государственных интересов и действуют так, как будто они монополизировали это положение. Они становятся нежелательными критиками всех правительственных мероприятий. Они набросились на правительство, чтобы оно запретило собрание в Турде, так как в противном случае, мол, вспыхнула бы вся Трансильвания. В Кагуле они пророчили начало революции. В Галаце они предрекали убийства и погромы. Но всюду они остались подлыми подстрекателями. Легион проявил образцовый порядок и дисциплину.

Сегодня мы отправились и хотели маршировать до Днестра, чтобы повернуть лицо Бессарабии и обратить его в сторону Бухареста. Но это не устраивало этих наемников коммунизма. Бессарабия должна и дальше продолжать оставаться объектом эксплуатации большевизма. Бессарабия должна по-прежнему смотреть на Москву, чтобы Москва, используя эту провинцию, могла терроризировать внешнюю политику Румынии между Прутом и Днестром.

Румыны!

Из-за жалкого расчета своих шансов на выборах и своей унизительной рабской сущности продажные, коварные политиканы оказываются заодно с этими наемниками и не делают ничего, чтобы поставить барьер на пути этого разделения на части и отчуждения земель наших предков.

Такая позиция и такие предвыборные расчеты уже почти шестьдесят лет назад отдали Румынию в руки этих чуждых народу отравителей. Все же, смотрите! Мученики из Марамуреша и из Буковины начинают подниматься. Они шествуют по дорогам и скорбят из-за горького рабства, в которое привела их подлость всех прежних политиков. Они были не только забыты, они были проданы.

Не кажется ли вам более чем странным, что по всей стране не нашелся ни один голос, который крикнул бы им хоть одно слово утешения? Разве это не неслыханная наглость, когда хотят обвинить во всем этом положении двух «апостолов подстрекательства» Николае Тоту и Еремеиу?

Но разве это они виновны?

А политиканы, которые двенадцать лет, изо дня в день, обманывали и продавали этих людей, они невиновны?

И сотни тысяч еврейских отравителей, которые как саранча напали на этих крестьян и забрали у них родную землю, надев на них рабские цепи – это разве не «апостолы подстрекательства» и не «провокаторы»?

И евреи из прессы, которые оскверняют и оскорбляют нашу честь как хозяев этой страны, – не они ли подстрекатели?

Румыны! Вот типичный пример, из которого ясно видно, кто вызывает беспорядки в Марамуреше и в Буковине:

«Universul» 17 июля 1930 года опубликовала следующую статистику из Черновцов: Из 12277 учеников – 3378 румын. Оставшиеся 8899 учеников – это чужаки! Какое более убедительное доказательство уничтожения румынского элемента на севере страны вам еще нужно?

Куда должна убежать душа нашего народа от этого опустошительного и смертоносного вторжения? Вы насмехаетесь и презираете их, так как они лишь борются за свой хлеб насущный и за лучшее экономическое положение.

Но в действительности их душа смело поднимается вверх, чтобы защитить румынскую кровь у северной границы страны.

Почему до сегодняшнего дня не нашлось ни одного откровенного человека, который сказал бы правду Его Величеству? Он должен был бы сказать:

«Ваше Величество! Эти несчастные просят не хлеба, они просят справедливости! Они просят об освобождении румынской души, которая чахнет в Марамуреше и в Буковине. Они просят принять меры против многих сот тысяч евреев, жирных, пузатых и откормленных, которые изо дня в день нападают на бедных румынских крестьян под уверенной защитой румынских властей».

Эти крестьяне очень хорошо знают, уважаемые господа газетные писаки, что они не могут решить такой значительный вопрос шумными демонстрациями. Но если их терпение однажды лопнет, они позаботятся о том, чтобы Румыния получила, наконец, румынское государственное руководство. Они тогда добьются румынского законодательства, которое подобающим образом защитило бы румынский народ в его отечестве.

Господа из еврейской прессы! Вероятно, вы своими беспрерывными оскорблениями хотите добиться того, что однажды увидите меня во главе святых мятежников из Марамуреша?

Тогда знайте, что в этот момент придет ваш последний час, что ваша могила уже готова! Если вы думаете, что законы слишком слабы, чтобы соответствующим образом утихомирить вас, тогда я здесь заявляю вам следующее: у меня хватит сил, чтобы поставить вас на то место, которое вам подобает! Я сделаю так, чтобы вы поняли, что вы живете в румынском государстве! Если вы не оставите нас в покое, я призову все, что еще живо в этой стране, к борьбе против вас! Я твердо решил, всем оружием, которое даст мне мой разум, бороться против вас.

Румыны! Новая Румыния не может возникнуть из закулисных спекуляций политических партий, точно так же как Великая Румыния не родилась из арифметических фокусов политиков. Румыния родилась на полях сражения мировой войны, в пулеметном огне стрелковых окопов, где градом сыпались сталь и смерть. Новая Румыния может родиться только из борьбы и жертв ее сыновей! Поэтому я сегодня направляю мое слово не к политикам, а к тебе – фронтовику!

Поднимайся! История снова зовет тебя! Какой ты есть, с оторванной ногой, с оторванной рукой, с изрешеченной грудью, ты снова выходишь на бой!

Оставьте трусливую дрожь слабакам и симулянтам! Но боритесь и сражайтесь как мужчины!

Вскоре «Железная Гвардия» созовет вас на большое собрание. Нужно защищать братьев из Марамуреша, сыновей Драгоша Водэ, и братьев из Буковины, сыновей Штефана Великого и Святого!

Напишите на ваших знаменах огненными буквами: «Евреи напали на нас! Еврейская пресса отравляет нас! Политиканы смертельно душат нас!»

Трубите тревогу и зовите к штурму! Трубите из всех сил! Так как враги своей силой угнетают нас, а политики продают нас за тридцать сребреников, кричите же, румыны! Возвысьте ваш голос, чтобы он звучал ужасно и нечеловечески, как кричит пастух в ревущей буре на узких тропинках наших гор, в грохочущий шторм и в громовую ночь, кричите:

Отечество! Отечество! Отечество!

Руководитель легиона:

Корнелиу Зеля Кодряну».

Роспуск «Легиона Архангела Михаила» и «Железной Гвардии»

Между тем Вайда-Воевод пал жертвой постоянных еврейских атак и вынужден был уйти в отставку с поста министра внутренних дел. На его место под еврейским давлением был назначен Ион Михалаке. Этот господин во время различных демонстраций показал, что он не боялся применять методы «сильной руки» против нас. Возможность для этого скоро представилась.

Молодой Думитреску Зэпадэ, который тоже отсидел уже в тюрьме в Сигету, вышел из себя от подлой лжи, нападок и оскорблений, с которыми нападала на нас еврейская пресса. Не говоря никому ни слова, он взял пистолет, который где-то случайно попал ему в руки, и поехал в Бухарест. Там он вошел в кабинет Сокора, газетного издателя-масона, и выстрелил в него один раз. Но револьвер был не в порядке, второй выстрел не получился.

Это произошло на Святки, уже больше чем один год я и месяца не был дома в кругу моей семьи. Я собирался провести Рождество со своими родными. Я был в Фокшанах и как раз собирался уезжать в Яссы, когда узнал из ежедневных газет, что произошло. В тот самый момент меня вызвал в Бухарест судебный следователь Пападопол. При допросе выяснилось, что я не имел никакого отношения к случившемуся, и поэтому сразу после допроса меня отпустили. Я вернулся в Фокшаны, где жил в доме Кристаке Соломона. Тут дом без какой-либо обоснованной причины по команде заместителя министра Кэлинеску окружил отряд полицейских. Восемь дней подряд я и шагу не мог ступить из комнаты.

Министр внутренних дел Михалаке распустил «Железную Гвардию» и «Легион Архангела Михаила» постановлением Совета министров. Всюду производились домашние обыски. Весь письменный материал конфисковался. Дома легионеров опечатывались. Дома в Яссах и у родителей в Хуши полицейские разрывали даже подушки и соломенные тюфяки из кроватей и копались в них. Мой дом в пятый раз обшарили и перевернули все вверх дном. Все, что хоть как-то было связано с легионом, даже самые беглые заметки, у меня отняли. Мешки, полные актов, писем, листовок и т.д., представители власти выгребали из наших домов и все отправляли в Бухарест.

Что противозаконное и подозрительное собирались они найти у нас в этих письмах? Все, что мы делали, мы делали открыто перед всем миром, и что мы должны были говорить народу, мы говорили громко. Мы свидетельствовали о нашей вере свободно и открыто.

9 января чиновники уголовной полиции привезли меня из Фокшан в Бухарест, там меня подвергли двенадцатичасовому допросу и снова отправили в государственную тюрьму Вэкэрешти. На следующий день руководителей легионеров из уездов, в которых мы до сих пор работали активнее всего, тоже привезли в Вэкэрешти.

Новый тяжелый удар поразил нас. Тем самым нанесли удар по движению, которое не делало ничего незаконного, а только пыталось раздавить голову еврейской ядовитой змее. Последняя попытка этого народа встать с колен и разбить еврейские рабские цепи молодой кровью, была подавлена румыном, румынским министром внутренних дел. Все это происходило под бурные аплодисменты евреев внутри страны и за рубежом!

Также на этот раз их жажда разрушения накатывалась на нас как приливная волна. Они хотели задушить нас любой ценой. Они не брезговали никакими средствами, чтобы уничтожить нас, никакой низостью, пусть даже мы были абсолютно невиновны. Даже до наших камер доходили грязные еврейские листки, которые яростно атаковали нас и издевались над нами и над правдой. Но мы сидели в камерах, скрежеща зубами, и никак не могли сопротивляться этим нападкам. Мы ничего не могли ответить этим мошенникам.

Мы сидели между голыми стенами тюрьмы в четырех стенах нашей камеры и бессильно смотрели, как на нас обрушивалось оскорбление за оскорблением, обвинение за обвинением, одно подлее и неслыханнее другого.

Мне было ясно, что наше положение очень тяжелое. Организация распущена! Дома опечатаны, всюду проходят обыски. Широкая общественность полностью сбита с толку. Истерический крик еврейских газетенок и тяжелые обвинения, которые евреи выдвигали против нас, привели к тому, что некоторые люди стали принимать это подлое и бесстыдное вранье за истину.

К этому добавлялась беда пребывания в тюрьме: холод, сырость, отсутствие света, воздуха, одеял. Потребовались многочисленные ходатайства и просьбы, пока мы получили немного соломы, чтобы расстелить ее на деревянных нарах, и несколько циновок, чтобы повесить их на покрытые льдом стены камеры.

Так начался для нас новый 1931 год в тюрьме. Я и теперь повел моих новых товарищей в тюремную церковь и показал им икону Архангела Михаила. Я показывал им в этой тюрьме все, что напоминало мне о моем заключении семь лет назад. Это были тяжелые дни тюрьмы, и для этих товарищей тоже, но они должны были отвечать только лично за себя, и это была небольшая ответственность. Собственно, все атаки были направлены на меня. Я видел, как над нашими головами собирались темные тучи. Я видел, как враждебный мир, на этот раз со всей низостью и бесцеремонностью, на которую он только был способен, снова нападал на нас, чтобы изо всех сил навсегда сбросить нас в бездну.

Ввиду этих дьявольских махинаций и бесчеловечных нападок я нашел единственную крепкую опору в моей вере в Бога. Но за стенами тюрьмы мои товарищи очень старались правильно просветить дезориентированное еврейской прессой общественное мнение. Одновременно Фэникэ Анастасеску, который верно и непоколебимо следовал за мной уже много лет, попытался улучшить наше положение в тюрьме и добиться для нас некоторого улучшения условий заключения.

Ниже вы можете увидеть, в чем меня обвиняли:

«Ордер на арест номер 194.

Принимая во внимание акты уголовных дел Корнелиу Зеля Кодряну, адвоката из Ясс, в возрасте 31 года, которого обвиняют в том, что он пытался предпринять действия против нынешней конституционной формы государственного правления и с помощью организованного объединения «Легион Архангела Михаила» – «Железная Гвардия» проводить агитацию, которая могла бы угрожать общественной безопасности, так как целью этой агитации было внедрение диктатуры, которая должна была быть установлена в определенный им самим момент путем применения насилия, к чему участники этого переворота соответствующим образом готовились и обучались как с помощью военных упражнений, приказов, директив и обращений, так и с помощью публикаций, афиш, значков, докладов, организованных встреч и общественных собраний. Принимая во внимание, что в Статье 11 Часть 2 Закона о пресечении новых преступлений против общественного порядка и безопасности в этом случае предусмотрены денежные штрафы от 10 000 до 100 000 лей и тюремное заключение от 6 месяцев до 12 лет, учитывая, что проведенные расследований предоставили серьезные доказательства вины Корнелиу Зеля Кодряну, и чтобы помешать вышеназванному обвиняемому заранее сговориться со свидетелями, а также по причинам общественной безопасности, мы в интересах следствия считаем совершенно необходимым, чтобы вышеназванный обвиняемый до дальнейшего распоряжения находился в следственной тюрьме.

Этот ордер выдан в согласовании с прокурором Ал. Прокопом Думитреску и в соответствии со статьей 93 Уголовного кодекса.

По вышеуказанным причинам мы отдаем приказ всем органам общественной государственной власти согласно законному определению арестовать обвиняемого Корнелиу Зеля Кодряну и препроводить его в государственную тюрьму Вэкэрешти.

Выдано 30 января 1931 года.

Судебный следователь:

Штефан Михеску.

Уголовное дело номер 10/1931».

Процесс 27 февраля 1931 года

Пятьдесят семь дней эти обвинения беспрерывно обрушивались на нас. Вся эта подлость распространялась газетами и листовками в городах и деревнях. У нас не было ни малейшей возможности защищаться и возражать. Никакого луча надежды. Никто не мог защитить нас и раскрыть еврейский заговор, целью которого было окончательно уничтожить наше движение, и разоблачить весь этот позорный маневр. Мы видели, как органы власти, прокуратура, полиция безопасности и этот господин Кэлинеску, заместитель министра внутренних дел, бросал нас евреям как добычу в глотку, чтобы они издевались над нами, сидевшими в тюрьме и не имеющими никакой возможности защищаться. При этом все эти господа по результатам расследования очень хорошо знали, что мы были абсолютно невиновны. Они очень хорошо знали, что не нашли склада боеприпасов, оружия и чего-то похожего. Все же они стали соучастниками этих первых подлых нападок. Так как, все же, дело касалось безопасности государства, их проклятым долгом и обязанностью было бы своим обращением успокоить общественность. В этом обращении нужно было сообщить народу, что рассказы о том, что при расследовании нашли склад оружия или что-то в этом роде, не соответствуют истине, и поэтому никак нельзя утверждать об опасности гражданской войны. Но ничего подобного не произошло!

Так обстояли дела, когда наш процесс был назначен на пятницу, 27 февраля. Часть наших адвокатов считала, что нам следовало бы отложить весь процесс, так как настроение в данный момент исключительно неблагоприятно для нас. Нам нужно было потребовать свидетелей, по крайней мере, сотрудников службы безопасности нужно было заслушать в качестве свидетелей и вынудить их под присягой рассказать всю правду.

Мы отказались от этого предложения. Без каких-либо свидетелей мы предстали перед судьей. Председателем суда был господин Буиклиу, его помощниками были судьи Соломонеску и Костин. Обвинение представлял прокурор Прокоп Думитреску. Нашими защитниками были: профессор Антонеску, Михаил Мора, Нелу Ионеску, Василиу Клуж, Моца, Гырняца, Корнелиу Джорджеску и Ибрэиляну.

Теперь слушатели и судьи ждали, пока им представят тяжелые доказательства нашей вины. Ждали бомб, складов боеприпасов, экразита, динамита, складов оружия и многого другого.

Но ничего не было предъявлено. Вообще ничего.

Через полчаса после нашего допроса вся комедия провалилась.

Наконец, мы получили слово. Теперь мы могли говорить, и весь гнев, который за эти два месяца час за часом накапливался в нас, и все, что буквально душило нас, теперь беспрепятственно вырвалось из нашей груди. Все заросли лжи жалко разлетелись перед правдой. Наши адвокаты защищали нас блестяще.

На следующий день процесс продолжился. Приговор заставил себя ждать еще несколько дней.

В назначенный час последнего дня процесса нас снова привели в суд. Здесь, наконец, огласили долгожданный приговор: мы все были единогласно оправданы!

Полные радости мы вернулись в тюрьму. Здесь мы быстро собрали наши пожитки и ждали приказа об освобождении. Между тем, наступило восемь часов вечера, потом девять часов, уже одиннадцать часов ночи. Напряженно вслушивались мы в каждый шаг. Наконец, мы заснули на наших узелках.

Мы напрасно ждали также второй день. Только на третий день мы узнали, что прокурор подал апелляцию против оправдательного приговора, и что до повторного допроса и заключительного процесса нам придется оставаться в тюрьме.

Тяжело и бесконечно медленно проходили дни.

Новое заключительное слушание по нашему делу по апелляции прокурора было назначено на пятницу, 27 марта 1931 года, в апелляционном суде. Дни становились все более невыносимыми. Наконец, наступил час, когда нас снова в закрытом полицейском автомобиле привезли в Дворец Правосудия.

Господин Аслан был председателем суда. Наши защитники снова усердно исполняли свой долг и успешно отбивали все обвинения прокурора Гики Ионеску. Его обвинительная речь была ничем иным как цепью оскорблений и сплошной ненависти.

Снова приговор отложили на несколько дней. Снова нас отвезли в Вэкэрешти. Мы ждали. Наконец, мы вновь предстали перед судом. Приговор огласили: единогласно оправдать!

После 87 дней за стенами тюрьмы нас, наконец, освобождают. Все инстанции оправдали нас. Никакой нашей вины не нашли. Но кто накажет теперь тех, кто месяцами так подло оскорблял нас? Кто привлечет к ответственности этих господ за несправедливость, удары и страдания, которые нам довелось перенести за это время?

Прокурор все никак не мог успокоиться. Вновь он подал протест. Наконец, все дело попало на рассмотрение Верховного суда, кассационного отделения Верховного суда. Но и здесь тоже нас единогласно оправдывают.

Так мы оказались с двумя противоречащими друг другу решениями: на одной стороне решение министра внутренних дел Михалаке, который приказал распустить «Легион Архангела Михаила» и «Железную Гвардию» из-за их мнимой подрывной деятельности против безопасности государства. На другой стороне решение всей румынской юстиции: Трибунала, Апелляционного суда и кассационного отделения Верховного суда, кот